Сайт имеет возрастное ограничение 18+. Если вы не достигли совершеннолетия, то немедленно покиньте сайт

Судьба

Зима стояла неснежная. Сугробы, что остались неубранными после раннего снегопада, давно осели, пропитались копотью и лежали вдоль дорог низким убогим бордюрчиком. Ветер, не утихая, гнал прочь случайные снежинки и хлестал в лица прохожих песком и мерзлой землей.
Стройная девушка в удлиненном бежевом пальто с пушистым воротничком из норки и такими же пушистыми манжетами на узких рукавах шла улицей, низко опустив голову и думая о своем. Мельком глянула на светофор. Перешла на другую сторону и пошла было по той же улице, но остановилась, постояла в раздумье и свернула.
И женщина средних лет, что торопилась навстречу, остановилась, посмотрела на девушку и пошла следом.
Алена Муратова шла привычной дорогой от пединститута к научной библиотеке, но вспомнила, что идет не заниматься, а искать комнату: общежитие студентов филфака срочно закрывали на ремонт.
Три девочки, что жили в одной комнате с Аленой, разъезжались, кто куда: к дальней родственнице, к давней подруге матери, а Алена учиться в Хабаровск прилетела с Сахалина, и родственников на материке у нее не было. Была, конечно, где-то родня, но ни Алена о той родне, ни та родня об Алене не знали ничего, да и жила родня не на Дальнем Востоке, а в средней полосе России.
Так, в раздумье, Алена дошла до киоска "Горсправки". Сразу за киоском на глухой стене углового дома висели стенды с объявлениями, возле которых всегда толпились люди, и даже сейчас, когда в городе царили стужа и ветер, стояли, и небольшими группками и по одиночке, и чего-то ждали.
Алена шла от стенда к стенду, глаза ее бежали по стандартным бумажным квадратикам, и на всех объявлениях было подчеркнуто красным карандашом одно и то же слово: "меняю", и лишь на самом дальнем стенде замелькали "продам", "куплю"...
- А вы, девушка, что меняете?- строго спросил женский голос.
- Я не меняю. Мне комнату надо, - оборачиваясь, отозвалась Алена.
- А-а-а...- сказала женщина, уже отворачиваясь и отходя от Алены, и в тоне ее, и в поджатых губах, что увидела Алена, прежде чем женщина развернулась к ней спиной, было такое пренебрежение, что девушка смешалась: за что?!
Тяжело ступая, словно ее тянули к земле и мешковатое пальто блекло-зеленого цвета, как бы выгоревшее на июльском солнце или полинявшее от частого кипячения, и дурно скроенная мужская шапка из волчьего меха, грузная женщина уже отошла в центр площадки к небольшой группке людей и что-то говорила, поглядывая в сторону Алены, и Алене представилось, что вся стайка глядит на нее недобро, и ей стало бесконечно неуютно здесь, на пятачке, и захотелось скорее уйти прочь от недобрых глаз, но уйти ей было некуда, ей нужен был ночлег, хоть какой-то, хоть на первое время, и она вновь обернулась к стенду. Теперь она читала объявления вдумчиво, боясь пропустить нужное, но после слов "меняю", "продам", "куплю" одно за другим пошли "сниму"...
- Ты что, девушка, ищешь? - тихо спросил сзади женский голос, и Алена внутренне сжалась, стремясь стать неприметной, и притворилась, что не слышит голоса, но голос тихо, но настойчиво спросил: "Тебе комната нужна? Ты студентка?" - и уже нельзя было его не слышать, и обречено Алена обернулась, и робко кивнула: "Да".
- Пойдем, - тихо и твердо сказала женщина. Она была немолодая, невысокая и худенькая, одетая в не новую, но добротную мутоновую шубу, мех не был усталым, уж в этом Алена, как дочь охотника, разбиралась неплохо, видно, женщина не носила шубу всю зиму, не снимая, были у нее и другие вещи; голова женщины была окутана теплым пуховым платком, платок был хороший, доро- гой, но темный его цвет не красил женщину, придавая землистый оттенок белой тонкой коже.
- Пойдем, - повторила женщина и пошла, словно бы и не сомневаясь, что Алена тут же пойдет за ней следом, и Алена и пошла, не успев ни обрадоваться, ни удивиться, лишь думая: далеко ли? Хотела спросить и тут же подумала, что спросить сначала нужно, сколько женщина хочет за квартиру и можно ли будет рассчитаться потом, потому что не хочет Алена пугать маму телеграммой, а хочет спокойно и обстоятельно объяснить ей все в письме. Алена от волнения глотнула морозный воздух, но вопрос задать не успела; как будто слыша ее мысли, женщина все так же тихо заговорила сама:
- Идем. О деньгах не беспокойся. Здесь я живу, на бульваре. Рядышком. До института своего за десять минут добежишь. - Она остановилась и, Алену придержав за рукав, подождала, пока две легковушки, медленно скользя по обледенелому асфальту, проехали перед ними, и, для верности, еще раз глянув налево, пошла вперед, и Алена удивилась: широкий бульвар с сере- бристыми шапками высоких мощных деревьев шел параллельно главной улице города, и сквозь снег сплошь проступали контуры клумб, и нетрудно было представить, как красив, тенист и уютен бульвар в летний день, а Алена, прожив в городе больше двух лет, даже не знала о нем. Главный проспект, на котором стояли и институт, и общежитие, шел мимо трех театров, мимо художественного музея, мимо двух кинотеатров и филармонии к научной библиотеке, он шел мимо центрального универмаге и Дома книги и спускался долгой лестницей к Амуру - прибрежному парку, стадиону и городскому пляжу - и вмещал в себя все, что составляло городскую жизнь Алены.
- Вот в этом доме, угловом, я и живу. И ты со мной поживешь. Денег с тебя я много не спрошу, не волнуйся. На еду только. Талоны твои отоварим, если сумеем. И будешь со мной и обедать, и завтракать. Нечего по столовым бегать, небось, экономишь на еде? Потом начнутся болячки, поздно будет гадать, почему да отчего, а тебе еще детишек рожать, - она вновь вздохнула, -даст Бог. И мне - одной тарелкой супа больше сварить, одной меньше - какая разница. Да и так все время еда остается, привыкла я помногу готовить...
Женщина все говорила и говорила, негромко, глядя то на дорогу, то себе под ноги, то на свой дом, что стоял скошенной буквой г.
"Зачем же в доме чужой человек, если нет нужды в деньгах?"- растерянно подумала Алена и глянула удивленно на женщину, но та не заметила ее взгляда, она хоть и разговаривала с Аленой, но думала, видно, о своем. Алена заметила седину, незакрашеную, но не броскую в светлых волосах, и черноту под светлыми глазами, что при первом взгляде показались ей темными. На лице женщины не было никакой косметики, даже губы были неподкрашенны, оттого и казалась она женщиной немолодой, хотя вот так, вблизи, видно, что она, пожалуй, моложе Алениной мамы. Но мама - красавица, - и Алена вздохнула. - Мама далеко.
На курсе кое-кто из девочек жил на квартире, и Алена ни раз слышала, и берут за квартиру немало, и претензий много: посторонних не приводить, поздно не возвращаться, ночью не вставать... а тут... и Алене стало тревожно: зачем она понадобилась этой женщине? Богатое художественное воображение Алены вмиг уже готово было развернуть мрачные картины на темы Эдгара По или маркиза де Сада, но тут Алена вновь глянула на женщину и устыдилась своих подозрений, таким печально светлым было ее лицо, такой - маминой - добротой веяло от осторожной руки, уберегающей Алену от каждой машины, мелькнувшей вдалеке, от скользких обледенелых ступенек, от тяжелой парадной двери, и покладистое воображение Алены тут же предложило иной вариант: дети разъехались, и в пустом доме по ночам страшно одной... сердце болит, а телефона нет и некому сбегать ночью за скорой... и полы мыть самой теперь трудно...- Однако, отчего же деньги не взять за квартиру, хотя бы небольшие? Ведь столько желающих... и так все стало дорого. И вновь шевельнулось неприятное сомнение. Но тут женщина остановилась перед аккуратно оббитой коричневым дерматином дверью и со словами "Ну вот мы и пришли" впустила Алену впереди себя в квартиру.
Квартира, где жила Ульяна Егоровна Лагутина, была небольшая, из тех, что именуются в народе хрущевками. В маленькой прихожей пальто, что висели на вешалке, аккуратно прикрытые занавеской, едва не касались противоположной стены; в углу, за ве- шалкой - овальное зеркало в металлической оправе, под ним, вместо туалетного столика, прикреплена к стене полированная доска коричневого дерева, под доской, прикрытая чехлом, стояла стиральная машина.
В маленькой кухоньке впритык друг к другу - столик, холодильник, плита и буфет, и свободного пространства оставалось так мало, что на нем не шагнешь ни вправо, ни влево (хотя куда и зачем тут шагать? Все рядом, все под рукой, и с места сходить не надо, чтобы достать хоть что из холодильника, из буфета или из навесных шкафчиков).
Крохотной была и ванная, где кроме маленькой полочки и зеркальца ничего и не вместилось. Но в квартире было три комнаты, и все в ней было так чисто и ухожено, что Алену c порога окутало уютное тепло дома. Как трудно с квартирами, так долго стоят в очереди, а тут - одна, и три комнаты,- молча удивилась Алена, и вновь хозяйка словно услышала ее немой вопрос:
- Дочка у меня взрослая, замужем за офицером, трое детей, по всей стране катаются. А закончит служить - ни кола, ни двора. Везде у них квартиры временные, то служебные, то чужую снимают. А я им эту сберегу.
Ульяна Егоровна открыла дверь в маленькую комнату, залитую солнечным светом. На широком подоконнике роза, приподнимая ажурный тюль, тянулась в комнату большим ярко-розовым цветком. В углу, у окна, стоял убранный светлым пледом диван, над диваном висел на стене ковер с сочным малиновым рисунком, и маленький бордовый коврик лежал на полу. У другой стены стоял небольшой письменный стол, над ним - книжная полка. Рядом со столом - плательный шкаф, а рядом с диваном - маленькая тумбочка, на ней - настольная лампа и транзисторный приемник. Приемник был включен, и в комнате тихо и задушевно играл духовой оркестр.
Алене захотелось тут же забраться с ногами на диван, закутаться пушистым пледом, взять книгу и... остаться.
- Нравится? Ну и хорошо. Эта комната твоя будет,- сказала Ульяна Егоровна, заглядывая в лицо Алене. Вблизи, простоволосая, девушка была еще красивее: яркая блондинка с ясными голубыми глазами. На щеках полыхает румянец. Нежная бархатистая кожа. И взгляд - открытый, доверчивый.
- А телевизор будем смотреть вместе, в большой комнате, - Ульяна Егоровна открыла дверь в другую комнату, и телевизор первым глянулся Алене, он стоял в углу, у окна, на тумбе. Красивые шторы шоколадного цвета, подобранные в тон к бежевым обоям, были раскрыты и аккуратными тяжелыми складками обрамляли шикарный тюль. Сервант, полный посуды, пианино, овальный стол, два кресла, диван... На стенах - эстампы и маленькие полочки с забавными фигурками и изящными, словно бы игрушечными, кувшин- чиками и вазочками, кашпо с нежными побегами аспарагуса. На полу пушистый ковер. Не верилось, что никто не собирается по вечерам в этой комнате почаевничать, поговорить...
Из столовой шла дверь в смежную комнату, дверь была открыта и виделся край кровати и большого настенного ковра. В ту комнату, что была, очевидно, ее спальней, хозяйка Алену не пригласила, а заглядывать как бы невзначай девушка не стала.
Квартира Ульяны Егоровны была похожа на родной дом Алены, хотя и жила ее семья в деревянном коттедже, и комнаты в нем были расположены иначе, и летом главной комнатой становилась веранда, увитая душистым горошком, и, конечно, другие эстампы украшали стены, а в зале стояла длиннющая "стенка", и посуда в шкафах была не так оригинальна и причудлива, не было чешского стекла, а грудился никому не нужный, но покупаемый годами хрусталь, хрусталем пользовались редко, любили кера- мическую посуду, и ее много было в серванте в большой кухне, и все-таки зачем-то всю жизнь все подкупали и подкупали хрусталь. И шторы были лиловые, и обои розовые - все вроде бы совсем по-другому... и так похоже. И Алена вздохнула, загрустив о доме.
- Ну, иди за вещами,- Ульяна Егоровна чуть слышно обняла Алену за плечи. - Пока ты ходишь, я тебе шкаф освобожу. Пару ящиков трогать не буду, но если они тебе понадобятся- скажешь. А книжки посмотришь, какие понравятся - оставим, какие не нужны - уберем, свои поставишь. Ну, беги. Или сначала чайку?- и она вновь заглянула Алене в лицо, заботливо, с участием, и Алене так захотелось прижаться, как к маме, посидеть рядышком, молча, не зажигая в комнате свет, а потом тихонько рассказать обо всех переживаниях последних дней и как всегда удивиться: все страхи, трудности, ну прямо, настоящие трагедии, что обрушиваются на Алену и готовы ее уничтожить, высказанные маме, словно растворяются в темноте, остаются от них махонькие осколочки- неприятности, вполне преодолимые, проблемы все оказываются разрешимы, и горе становится обычной житейской неприятностью... ах, сколько проблем, все нарастающих и готовых прихлопнуть Алену, как снежная лавина заблудшего лыжника, накопилось у нее за эти долгие месяцы...
Комната, в которой девушки старательно поддерживали уют: повесили дешевенький тюль, постелили на круглый обеденный стол скатерку, купили в складчину настольную лампу и керамическую вазу - теперь, с распахнутыми дверцами обшарпанного платяного шкафа, пустыми книжными полками и металлическими пружинами незастеленных кроватей, была тосклива и неприветлива.
Девушки собирали вещи; вещей, впрочем, было у них немного, но вот с книгами целая проблема. Едва Алена вошла в комнату, девушки разом отбросили кто шпагат, кто сетку, сели на кровати и - кто сочувственно, кто деловито - смотрели на Алену: "Ну?!" Алена, присев на край своей кровати, сказала, что комнату, правда, не по объявлению, но, кажется, нашла, и вздохнула невесело, и сразу Надя Вересова, темноволосая, коренастая, невысокая (впрочем, невысокими они были все четверо, как на подбор) сказала низким чуть хрипловатым голосом степенно, как всегда: "Давай все по порядку, не перескакивая. Все в подробностях, в мелочах". Алена вновь вздохнула и стала рассказывать, как вышла она из общежития, как пошла к горсправке, как окликнула ее женщина... И чем дольше она рассказывала, тем неуверенней становился ее голос, тем неправдоподобней ей самой казалась происшедшая с ней история. Девочки слушали молча, не перебивая, не отводя от Алены внимательных глаз, как и подобает хорошему учителю. А когда Алена нерешительно завершила свое повествование: "Ну, вот и все. И я пошла за вещами", все трое, единым движением набрав полные легкие воздуха, заговорили хором.
- Ты не представляешь, что значит: снять комнату. Ты у нас вообще не от мира сего. Начиталась книжек. Думаешь, жизнь - это роман, - назидательно втолковывала Катя Спицина, худенькая рыженькая девочка, что учиться в институте прилетела с Камчатки и каждый месяц получала от родителей не двадцать-тридцать рублей, как другие, а сто и редко обедала с остальными девочками в комнате супчиком из пакета. - Я сама бы с удовольствием сняла комнату и пожила на свободе, а не торчала у тетки, выслушивая каждый вечер ее наставления. Своих детей нет, так она на мне отыгрывается. Но комнаты кто сдает? Кто в микрорайон переехал из бараков. Муж все пропивает, а жена кормится за счет квартирантов. А в городе сдают врачам, военным, да мужикам, да одиноким. Потому что у него и зарплата приличная, и машину он в части, когда надо, возьмет, и паек получит, поделится, а что на наши талоны купишь? У меня они вот, все целы за полгода, и на колбасу, и на масло,- и Катя, не ленясь, полезла в сумочку за кошельком, чтобы показать Алене пропавшие из-за пустых полок магазина талоны.
Валя Васильева, спокойная уравновешенная девочка, которую учиться в институт прислал совхоз, смотрела на Алену, как на внезапно и тяжело заболевшую. Или попавшую в лапы инопланетян, которые уже начали ставить на ней опыты. "Ну, нельзя же быть такой неосторожной,- тихо и рассудительно говорила Валя. -Ведь в городе есть баптисты. Они приютят одинокую девушку, потом делают ее рабыней".
- Хорошо, если баптисты,- повела плечиком Катя. А Надя сказала сердито: "А если там какой людоед? А ты что, газет не читаешь? Если кто студентам комнату сдает, так они по три кровати в комнату впихивают. Или селят в проходной, вместе со своими детьми, чтобы приходила только ночевать".
- Тебя просто обчистят, а на утро выгонят, и никому ты не докажешь, что именно в этой комнате у тебя вещи пропали. Она скажет, что ты пришла с пачкой книг и ничего больше у тебя не было, - с тревогой глядя на Алену, убеждала Валя.
- Да она скажет, что вообще в первый раз ее видит. И что докажешь? Свидетели - откуда?- ворчала Надя, а Катя, тряхнув рыжими кудряшками, сказала: "Я думаю, там "контора". И вербуют клиенток из таких вот дурочек, без лишних затрат и хлопот".
За дверью зашумело, закричало, загрохотало; без стука распахнулась дверь, и три фигуры в серых комбинезонах, щедро разукрашенные известкой, разом попытались заглянуть в комнату и разом заговорили, и все, что они громко и долго говорили, переводилось одним словом: "Освобождайте!"
- Ну, вот что,- сурово глядя на поникшую Алену, подытожила рассудительная Валентина. - Давай нам подробный адрес. На, - она протянула тетрадь и авторучку, - рисуй, как тебя найти. Рисуй, рисуй, все подробно. Горсправка, бульвар, на каком углу... какой подъезд, этаж, квартира... и если тебя завтра на консультации не будет, мы с милицией придем. Так хозяйке и скажи.
Алена дошла до театра Драмы и остановилась - нынче пятница и Научка закрыта. Постояла у подножия театра, машинально, не запомнив названия спектакля, прочитала афишу, так же машинально поглядела вслед снующим взад-вперед прохожим... Каждый раз Алена терялась, вспомнив, что библиотека закрыта и вечер пуст. Конечно, в городе были другие библиотеки, но все они работали до семи часов, и пока сходишь за паспортом, пока дойдешь до библиотеки, пока тебя запишут, пока найдешь нужные книги... В общем, причины не идти туда, куда идти не хотелось, нашлись быстро - Алена любила ритуал Научки: шелест карточек в зале каталогов, приглушенный гул читального зала, рассеянный свет больших настольных ламп из-под зеленых абажуров, цветочные композиции и запах, особый, неповторимый - запах старых книг... И когда в десять вечера, чувствуя приятную легкую усталость, она выходит из массивных дверей краевой библиотеки на приамурскую площадь, и снежок кружится в свете уличных фонарей мотыльковым роем, и вместо дневной суеты - покой. И город так хорош. И воздух так вкусен. И в душе - праздник. Как в детстве, когда уходила с подружками за поселок, в сопку, в лес. Собирались по грибы, по ягоды, за папоротником, думали о кошелке, завтраке, термосе, мази от комаров, о том, какова будет добыча и что скажут дома, и кто из девочек пойдет, а кого вдруг не отпустят, и кто из ребят незвано и настойчиво присоединится к их компании... И вот вступили в лес, и разбрелись по тропкам, и оглянулась - рядом никого, и голоса едва слышны, но слышны, и знаешь, что не одна в лесу, сейчас крикнешь - и отзовутся, и засмеются, и прибегут за тобой, но ты как будто одна, и ничьи голоса не мешают, слова не отвлекают, и шум родника, и плеск лососевых в прозрачной речке, и трепет листвы от легкого ветерка, и запах полевых цветов, и бусинки земляники в густой высокой траве - и так легко дышится, и так гибко тело, и мысли, свободны и высоки, парят...
Алена повернула к институту.
Кабинет литературы был занят, впрочем, как и обычно - днем в нем шли семинары или консультации, в свободное время сдавали "хвосты".
Огромный читальный зал с ровными рядами столов был полон студентами всех курсов и всех факультетов. Двери зала то и дело громко открывались и громко закрывались: одни выходили, другие входили. Кто-то шел сдавать литературу, кто-то шел к сво- бодному месту. Шумно отодвигались стулья. Хлопали о стол книги. Искались и находились знакомые. Смех, негромкие восклицания. Алена оглядела зал - знакомых нет.
Вяло полистала книги, но все отвлекало. И, промаявшись с полчаса, Алена пошла домой.
Дверь в большую комнату была открыта и, скидывая пальто, Алена слышала в прихожей говор Ульяны Егоровны. Слова непонятны, только музыка голоса, негромкая, спокойная. Пауза молчания. И снова говор, и все тот же, Ульяны Егоровны. А с кем говорит - непонятно, но, видимо, с соседкой, та часто заходит по вечерам к хозяйке попить чайку и посудачить.
Алена решила не мешать, тихо шмыгнуть в свою комнату, забраться на диван, настроить приемник на музыкальную волну, взять книжку... но едва она, прикрыв в комнату дверь, раскрыла сумку и достала расческу, в дверь тихо постучали, потом чуть приоткрыли, и Алена шагнула навстречу с улыбкой и увидела лицо Ульяны Егоровны, как всегда спокойное, но бледное, и растерялась, глядя в заплаканные глаза хозяйки.
- Идем чай пить,- тихо сказала Ульяна Егоровна.
- Спасибо, я недавно ела,- отозвалась Алена. Она уже вторую неделю жила на квартире, но никакую квартплату хозяйка так и не назначила. Талоны взяла, но, похоже, лишь затем, чтобы успокоить Алену, они так и лежали за сахарницей на кухонной полке, да и что купишь на них? В государственных магазинах ничего нет, на рынке и в коммерческих продают не по талонам, а за большие деньги. А когда Алена, получив от родителей деньги, купила килограмм колбасы, Ульяна Егоровна отнеслась к покупке неодобри- тельно:
- Есть же еще колбаса, зачем ей сохнуть в холодильнике? Ешь ту, что есть. Когда не будет - тогда и будем думать.- Но Алена видела, что продукты постоянно понемножку пополняются, а на слабый ее протест Ульяна Егоровна отозвалась тихо и рассеянно, думая о своем:
- Нашла о чем печалиться. Считай, к тете своей погостить приехала. Купи-ка ты себе какую обновку, туфельки. Или босоножки, пока есть. Летом не найдешь. Что ты ешь-то? Одно название. У меня кот больше ел. И куда он делся, окаянный?- и с таким удивлением и вопросом посмотрела на Алену, словно только что сообразила, что кому как ни Алене и знать, куда подевался загулявший кот.
Ульяна Егоровна повела плечами и поправила белую шерстяную шаль, что была накинута поверх теплой зеленой кофты.
Заболела?- подумала Алена, - в квартире тепло, а Ульяна Егоровна так тепло одетая мерзнет.
- Пойдем, пойдем, чай стынет,- тихонько повторила Ульяна Егоровна и шагнула к большой комнате, но обернулась и, словно очнулась от грез, озабоченно спросила:- А ты точно обедала?- глаза ее, серо-голубые, сейчас казались зеленоватыми, не зелеными, а именно зеленоватыми, их как бы ополоснули зеленой водой, или стерлись поздние наслоения и показался слой прежнего рисунка.
- Правда. Обедала,- сказала Алена, и добавила, - и недавно.
- Ну, тогда чай пить, - Ульяна Егоровна вздохнула, будто ее огорчило, что Алена не голодна и все старается поесть на стороне, а не обедает дома. - Перекусишь немножко, телевизор посмотришь, сейчас фильм начинается. А книжки не уйдут от тебя никуда,- и вновь тихонько вздохнула. - Уж книжки-то - никуда не уйдут.
Алена вошла следом за Ульяной Егоровной в комнату, от дверей здороваясь с соседкой, и последний слог приветствия проглотила от неожиданности: прямо против дверей сидел за столом и смотрел на Алену парень. Он был постарше Алены, широко- плечий и, наверное, высокий - даже сидя он был на голову выше севшей с ним рядом Ульяны Егоровны.
- Садись, садись,- повторила Ульяна Егоровна. - вот, познакомься. Это Егор, сын мой. Вот... приехал...- и голос Ульяны Егоровны дрогнул, и она поспешно встала из-за стола.
Алене показалось, что хозяйка сейчас расплачется вновь, и она растерянно смотрела ей вслед: сын приехал, а на лице Ульяны Егоровны не радость... и не говорила она о сыне, все о дочери да о внуках. И откуда он приехал? Из армии? Из командировки? Из другого города в отпуск?
- Садись,- сказал Егор вставшей было Алене голосом бархатистым, глубоким - красивым голосом. - Мама сейчас вернется. - Он встал, наливая Алене чай, плечистый, не похожий на хрупкую Ульяну Егоровну шатен с карими глазами. А сев, вновь смотрел на Алену, чуть склонив голову к плечу - ну, вылитый эрделька. Три года назад брат принес домой щенка: мордочка темная, скулы рыжие, глазки черненькие - сидел на ковре и смотрел на Алену, склонив головку на плечо, ну, прямо этот парень в молодости, и Алена фыркнула и тут же потупилась виновато, словно парень мог прочитать ее мысли и обидеться, но Егор спокойно подвигал к Алене тарелки (а чего только не было на столе! Пирожки и жареные и печеные, ватрушки, яблоки, апельсины, домашнее печенье, варенье, огромное блюдо с ломтиками ветчины, сала, масла, сыра и колбас, пяти, наверное, сортов... Ждала Ульяна Егоровна сына!) и сказал тихо и твердо: "Ешь",- как брат, бывало, когда вертелась Алена, баловалась, вместо того, чтобы обедать.
Он ей совсем не удивился, удивилась Алена, но тут же сама себе и возразила: чего ж ему удивляться? Он ведь раньше ее пришел, наверное, Ульяна Егоровна ему сказала, да и сам увидел, что в его комнате кто-то живет. Теперь Алена была уверена, что поселилась в комнате этого парня, потому и гантели под диваном. Ей бы не понравилось, что мама ее комнату отдала по- стороннему... а ему? Она глянула на парня - он смотрел на нее, спокойно и как-то... странно. В его взгляде не было ни любопытства, ни кокетства, ни желания показаться равнодушным - ничего, что видела Алена во взглядах ребят. Он просто смотрел на Алену, смотрел, как смотрят на экран телевизора, когда там торчит чья-то голова: ну, и что ты нам скажешь? Алена снова фыркнула и вновь глянула на парня из-под опущенных ресниц, и поняла: нет... что-то совсем иное в его взгляде. Что? Она не знала названия тому, что было во взгляде Егора, она и "того" не знала, она никогда с ним не встречалась, вот сейчас видит первый раз - что это? Егор улыбнулся, и улыбка у него была как у брата: ну, что возьмешь с ребенка.
Ульяна Егоровна все не шла, и непонятно было, что можно столько времени делать на прибранной кухне. Если только обед готовить на завтра? И, допив поспешно чай, Алена хотела пойти помочь Ульяне Егоровне, но Егор вновь остановил ее: "Мама хочет побыть одна. Не надо ей мешать".
Они так и просидели весь вечер у телевизора вдвоем и, как ни пыталась потом вспомнить Алена, о чем они говорили в тот вечер, вспоминать было нечего: ни о чем Егор ее не расспрашивал, никакими историями не развлекал - то встанет, достанет с серван- та коробку конфет, то уйдет на кухню подогреть чайник, тихо переговорит с матерью и вернется в комнату, и вновь усадит Алену. Да, он очень походил на старшего брата Алены, тот так с ней обращался: надо - сама все расскажешь, чем смогу - помогу, а не надо - не мельтеши, без тебя за день устал, пей чай, ешь конфеты и радуйся, что пока не толстеешь.
Закончилась программа "Время", и Алена заглянула на кухню. Ульяна Егоровна стояла у окна и, не обернувшись, сказала тихо: "Иди отдыхай, дочка, а есть захочешь - пирожки на столе". И Алена еще постояла немного в дверях, она видела, как расстроена и грустна Ульяна Егоровна, и ей хотелось приласкаться, спросить: в чем дело? и хоть помочь она вряд ли чем могла, но могла поговорить, отвлечь немножко от печальных мыслей, но Ульяна Егоровна, не оборачиваясь, повторила: "Иди спать, девочка", и Алена подумала, что Ульяна Егоровна, наверное, хочет побыть с сыном, а она мешает, и тихо ушла в комнату.
В комнате было чудесно: тихо, уютно. Алена нашла в приемнике музыку, включила настольную лампу, села на диван с книгой в руке, но не читалось...
Она невольно прислушивалась к шорохам квартиры. Вот снова чем-то стукнуло на кухне, вот Егор прошел мимо ее двери, потом зашумела вода, потом снова шаги и негромкий голос: "Мама. Я спать пошел", и Ульяна Егоровна отозвалась неразборчиво, и тишина, и снова шум воды, и прошла в комнату Ульяна Егоровна, вздохнув о чем-то у Алениной двери, и стукнул, раскрываясь, ди- ван, и что-то зашуршало, должно быть, постель, и погасла полоска света под дверью, и все стихло.
Алене не спалось. Она думала, как расскажет завтра девочкам о Егоре. Рассказывать, собственно, нечего, но так уж у них принято. Парень молодой, симпатичный появился в доме, конечно, надо рассказать. Девочки заахают, заохают, начнут расспра- шивать: какие глаза? какой голос? что сказал? как смотрел? а имя? Имя какое-то странное, не знаешь, как и называть. Гоша? Гоооша, го-го-го! Или Жора? Подержи мой макинтош. Алена тихонько засмеялась. И смотрит как-то странно. А так - обыкновенный парень. Как? как странно смотрит?- разом заинтересуются девочки. Алена опять засмеялась и ясно представила лица подруг... и обмерла.
- Там - "контора",- насмешливо глянула на Алену Катя Спицына и капризно поджала губы,- я тебя предупреждала.
- Нельзя быть такой доверчивой,- укоризненно произнесла Надя. - Я совсем не хочу сказать, что нельзя верить людям. Но люди у нас, к сожалению, разные. А если они ждут, пока ты заснешь?.. чтобы без шума...
А Валя смотрела на Алену глазами, полными ужаса, и слова молвить не могла.
Тут только Алена подумала, что она одна в чужой квартире с незнакомыми людьми и здоровый парень лежит в соседней комнате... Нет, она не могла плохо думать об Ульяне Егоровне, у той в каждом слове столько доброты, заботы, ласки - ну, разве мож- но так претворяться? Нет, Алена не любит фальши, она не смогла бы ее не заметить... Но ведь она совсем не знает парня... Он - сын Ульяны Егоровны... Ну и что? Любой бандит чей-то сын.
Алена села. Сердце колотилось... или часы? Почудились шаги. Ей стало страшно. Алена включила свет, стала лихорадочно думать: подвинуть письменный стол? или диван? Но хватит ли у нее сил? Тумбочка? Мала. А если тумбочку положить наискосок между шкафом и дверью? Алена вскочила, пол ожог босые ноги. Тяжелая тумбочка громогласно скрипнула, едва Алена попыталась стронуть ее с места, и страшно громыхнуло в ночной тиши, но с места тумбочка не тронулась. Алена прыгнула в тепло одеяла, ее знобило. Она согревалась и прислушивалась: в квартире было тихо. Алена вновь соскользнула на пол, приоткрыла дверь: в тишине мерно тикали настенные часы из большой комнаты и вздыхала Ульяна Егоровна. Алена вновь спряталась под одеяло. Что делать? Тут она вспомнила про табуретку, что стоит на кухне под столом. Та - легкая, а если ее положить между шкафом и дверью? А если останется щель - книги. Алена босиком шмыгнула на кухню, схватила табуретку за ножку, та тут же скрипнула.
- Проголодалась?- спросил из комнаты тихий и заботливый голос Ульяны Егоровны и вздохнул.- Да, конечно. Что ты там съела за целый-то день? Пирожки на столе, под полотенцем. Хочешь - чай подогрей. Не волнуйся, я не сплю. А Егора,- и она вновь вздохнула,- таким-то шумом не разбудишь. Но лучше возьми молоко, оно в холодильнике на верхней полке. Но холодным - не пей. Подогрей. Ты, знаешь что, подожди, я сейчас встану и накормлю тебя.
- Нет-нет. Я только воды попить,- виновато отозвалась Алена и, для приличия звякнув стаканом, ушла в комнату. Она так и не взяла табуретку, ей стало стыдно своих дурных мыслей, но, едва она оказалась одна в комнате, сомнения вновь окружили ее, и, стараясь согреться и вслушиваясь в тишину ночи, Алена сидела, укрывшись одеялом и вжавшись спиной в ковер.
Так она и проснулась: полусидя, полулежа в углу дивана. Край солнечного луча нежил розу. Алена прислушалась - в квартире стояла тишина.
Накинув халатик, Алена вышла на кухню. На чисто вымытой глади стола лежала записка. "Мы на кладбище. Ешь, никого не жди. Завтрак на плите,- было написано ровно, аккуратно, и, видимо, торопливо вкось приписано.- Не вздумай уйти голодной".
Институт был безлюден и непривычно тих. В переходе из главного корпуса в здание филфака Алену оглушил звонок.
Алена прошла мимо пустого окна, у которого в учебные дни непременно беседовала какая-нибудь пара, мимо стендов с объявлениями, вырезками газет, статьями, у которых никто и никогда не останавливался, и на выходе из галереи ее вновь оглушил звонок, обозначив коротенький перерыв между часами одной "пары": электроника не признавала ни экзаменов, ни каникул. И тут же, словно звонок оповещал о ее появлении, в проеме перехода появилась Катя Спицына со своим обычным скучающе-пренебрежи- тельным выражением лица. Катя была, как всегда, одна - она никогда ни с кем не конфликтовала, с любой девочкой курса могла поболтать на перемене обо все на свете, но подружек, тех, с кем шепчешься о сокровенном, у Кати не было.
- Привет,- остановилась Алена, обрадованная знакомым лицом. Ей не терпелось рассказать о Егоре, но для начала Алена спросила:
- Сдала?
Катя повела плечиком и не ответила - что отвечать на риторические вопросы? Катя, как и Алена, училась отлично, но в от- личие от Алены никогда не нервничала накануне экзаменов, и со стороны казалось, что Кате глубоко безразлично, с какими оценками она окончит институт.
Алена уже глаза округлила, чтобы сказать: "Представляешь...", но тут лицо Кати на миг оживилось, окрасилось гордостью, но тон остался прежним - насмешливо-пренебрежительным.
- Я получила письмо от Алексея. На каникулы я полечу к нему, и мы распишемся.
Алексей - мальчик, что когда-то жил на Камчатке, а теперь вернулся с родителями в Москву, и с которым Катя вот уже третий год переписывалась.
- А как же Сережа? - спросила Алена растерянно. Сережа - мальчик, к кому Катя каждый вечер отправлялась на свидание, с кем проводила выходные дни и праздники.
Катя осмотрела Алену, хотела, было, ответить, но махнула рукой и сказала:
- Не понимаю, почему Савицкая от тебя без ума. Все уши прожужжала, какая ты умная. Какая ты умная? Книжек начиталась. Чужих мыслей понахваталась. А своего соображения - никакого.
И пошла по коридору. И тут же обернулась:
- Ты не обижайся, пожалуйста. Я тебе добра желаю. Ведь пропадешь ты в жизни. Надо ведь отличать романы, сочиненные на досуге, от реальности, в которой не только книжки читать приходится, но и жить надо где-то, и одеваться во что-то, и...- Катя вздохнула.- Умней скорей - пропадешь.
Алена постояла, посмотрела вслед Кате, что неспешно вышагивала по проходу. Алену не обидели слова Кати, Катя была девочка не злая и не пакостная, а к ее манере разговаривать Алена, как и другие девочки, давно привыкла, но - что ж такого она, Але- на, сказал Кате, чтобы выслушать такую отповедь? Спросила, да даже и не спросила, хотя хотела спросить, если Катя любит Сережу, разве будет она счастлива с другим, нелюбимым? Если любит Алешу, как ей не лень каждый день встречаться с Сергеем, какая радость все дни проводить с нелюбимым? Ну, и что в этом вопросе глупого? Ну, объяснила бы, раз такая умная. И причем здесь Савицкая? Можно подумать, что другие преподаватели Алену глупой считают. И Алена хмыкнула, ну прямо как Катя, насмешливо и высокомерно, и так же плечиком повела и вышла в свой коридор.
Коридор был пуст, как и весь институт, но из глубины, оттуда, где, сделав необъяснимый зигзаг, коридор упирался в кабинет литературы, шел привычный шум - перед дверьми кабинета, за которыми шел экзамен по иностранной литературе, толпились, переговаривались, посмеивались и нервничали Аленины сокурсники; и еще не узнавая голосов, не зная, кто именно там томится - кто-нибудь из подружек или кто-то из тех, с кем она в учебное время и не общалась, Алена уже радовалась, как радуется заплутавший путник, почуяв близость жилья.
Была теория, вернее, множество теорий по одному вопросу одной темы: когда лучше сдавать экзамен - первым, последним или в середине. У каждого теоретика, впрочем, теоретики были неизвестны, как часто бывают неизвестны первоисточники, но при- верженцы идей имели в их пользу убедительные доводы. Утром - преподаватель еще вроде как бы спит, и настроение у него нормальное, не устал, не голоден, ему еще не надоели тупые ответы, к тому же, пока он усаживается, раскладывается и прочее готовится, можно суметь кое-что и припрятать в столе. Обед - преподаватель думает только о еде, выходит в туалет (это опять же примечание о столе), уже устал от чужой болтовни и хочет поскорее закруглиться. Вечером - ему все надоело, у него болит голова и сводит живот, ему не нужны пространные ответы. Сторонники течений приходили к своему времени, но здесь требовалась опреде- ленная сноровка и знания: один преподаватель умудрялся принимать экзамен с восьми утра до восьми вечера, у другого в той же группе экзамен заканчивался к четырем, а были и такие педагоги, что весь групповой объем студенческих знаний успевали выяснить до часу дня, и без учета индивидуальности преподавателя можно было оказаться с неудом за неявку на экзамен.
Кроме ярких представителей различных направлений были и индивидуалисты, они приходили к началу сдачи экзамена и были при дверях до конца в ожидании заветной фразы "настроение ничего" и норовили, минуя законных очередников, шмыгнуть в аудиторию непременно в такой вот подходящий момент. Были и такие что, однажды успешно сдав экзамен, впоследствии, не искушая судьбу, стремились быть в нужном месте точно в нужное время.
Алена была из тех редких студентов, которым безразлично, в каком часу явиться пред преподавательские очи. Единственное, чего Алена не любила - томиться в ожидании под дверями, но, когда самые отъявленные первачи пройдут, всегда бывает момент, когда желающих пропускают вне очереди.
Алена вошла в закуток. У дверей кафедры, вопреки производимому шуму, толпилось всего лишь четыре девушки, да один парень сидел на подоконнике, поглядывая на галдящих со снисходительной усмешкой.
- Привет,- сказала Алена, и стайка дружно защебетала, делясь информацией: кто сдал, кто "завалил", кто еще не появлялся и что сейчас пойдет отвечать девочка с "черного" места за первым столом. - Ну, я пойду?- Алена глянула на парня, что, улыбаясь, сидел на подоконнике. Он, как и Катя, в группе ни с кем не дружил, но явно выделял Алену и часто заговаривал с ней на переменах, но разговоры у них были, что называется, интеллектуальные, о всяких там течениях в мировой литературе в частности и в мировой культуре вообще, к тому же Игорь, так звали парня, был городским, и Алена не знала ни кто его родители, ни есть ли у него девушка. Но знала, что ему, как и ей, безразлично, когда заходить в аудиторию.
- Даме,- Игорь сделал рукой широкий жест и улыбнулся: что делать, у женщин - нервы.
Билет Алене достался так себе: нельзя сказать, что совсем легкий, на который в голове отложена лекция, но и не трудный, не из тех, о которых ничего вообще не знаешь, ведь только список литературы, которую надо прочитать в течение семестра, сам длиной не в один метр. Достался Алене "Дон Жуан" Байрона. О Байроне Алена прочитать не успела ни строчки, и кроме того, что знала о нем прежде: лорд, прихрамывал, любил женщин и Грецию, да что Лермонтов не Байрон, а другой, еще неведомый избранник, как он, гонимый миром странник, но только с русскую душой,- ничего больше и не знала. Но зато роман прочитала два дня назад. Алена скучала, ожидая, когда освободится стул перед столом преподавателя, тут открылась дверь и вошла Валя. Валя многозначительно посмотрела на Алену; что означал этот выразительный взгляд, Алена не поняла, ясно было лишь то, что она должна дождаться Валентину в коридоре, но это было ясно и без взглядов.
Валя степенно подошла к столу, спокойно взяла билет, солидно назвала его номер и пошла на свободное место. "Знаешь?"- глянула Алена. Валя с достоинством кивнула головой и принялась строчить ответ.
Девочка у стола перечисляла даты: когда автор родился, женился, написал пьесу, когда ее поставили, где и кто. Ну, надо же столько помнить, поразилась Алена.
Преподаватель, молодая женщина, первый год как вернулась из аспирантуры, что-то читала, листала, зевала, смотрела в потолок. Алене понравилось ездить с ней в совхоз - та садилась на перевернутое ведро спиной к студентам и раскрывала книгу. Алена тут же заявляла, что она тоже грамотная и книжка у нее с собой тоже есть и шла с книжкой в траву, за кусты, а за ней следом, естественно, и Валя, и Надя, да и вся их группа, кто и книжек-то читать не любил, все шли на травку. Совсем не то было ездить в совхоз с куратором, преподавателем русского языка, пожилой, как казалось девочкам, женщиной, что, глотая слезы, молча, когда девочки говорили "все, больше не можем, да пропади все" и прочая и садились отдыхать, одна шла за машиной, бросая в нее капусту или еще какой-нибудь овощ, и Алена, вздохнув, вставала и шла следом, ну тут, конечно, и Валя, тихонько ругаясь, поднималась и шла следом за Аленой, а за ними и вся группа - кто бы посмел остаться сидеть, если Валя встала? - шла убирать совхозный урожай. Кроме как в совхозе Алена эту кралю и не видела нигде, она, похоже, и здесь была бы рада развернуться к студентам спиной, да что-то ей мешало.
Наконец, краля царапнула в зачетке, и на место упорхнувшей сокурсницы прошла Алена. Не успела Алена сесть, как краля - имени ее Алена не знала, у них в группе занятия по иностранной литературе вела Савицкая, она же и лекции читала всему курсу, но про эту фифу говорили, что она сразу же ставит студенту тройку, а потом вяло слушает все, что он бормочет, и Алена с опаской и обидой приготовилась получить сразу же тройку, но фифа сложила стопочкой все бумаги, положила руки на стол, как прилежная ученица, и уставилась на Алену, как на диктора телеэкрана в ожидании экстренных со- общений.
Алена тут же забыла и про недавнюю аспирантку и едва ли не про сам экзамен: роман она прочитала с интересом, что называется, "взахлеб", впечатлений масса, а поделиться ими было не с кем, и теперь Алена с удовольствием рассуждала вслух. Если молодой Байрон был романтиком, то "Дон Жуана" уже написал реалист. Каков финал других "Дон Жуанов"? Уж так получилось, что и "Дон Жуана" Мольера Алена прочитала еще школьницей, он был в сельской библиотеке, и "Каменный гость" был ею прочитан давно, Пушкин был у них дома, и, читая в ночной тиши:

И вот, колебля как бы тайным страхом
Огонь свечи посереди стола,
Явилось на пороге черной тенью
Монаха роковое привиденье,-
Алена, замирая, ждала роковой развязки, как у Пушкина: поступь Командора, и "Я гибну - кончено - о Дона Анна". Или у Мольера: "Меня сжигает незримый пламень, я больше не в силах терпеть, все мое тело - как пылающий костер", и сильный удар грома, и земля разверзается и поглощает его. И что же у Байрона? Входит провидение, и
Кого ж узрел герой мой удивленный
В игриво-нежном образе мечты?
Графини Фиц-Фалк милые черты.
Насмешка автора над романтическими ожиданиями читателя.
Валентина, вместо того чтобы готовиться к экзамену, не отрываясь, смотрела на Алену, и в глазах ее был ужас. "Ну, чем же теперь я могу ей помочь?- тоскливо подумала Алена,- ну, что ж она раньше-то молчала?"
Мысли ее вернулись к Байрону, и она вновь забыла о происходящем. У романтиков - все чувства исключительные, да и нет у них обычных чувств - страсти. А Байрон даже о смерти отца героя - смерти! о великом таинстве, о самом жутком и достаточно редком событии жизни человека, событии, действительно, исключительном, говорит не только что без пафоса, но с иронией:

Он умер. Вместе с ним погребены
И сплетни, и доходы адвоката:
любовницы пошли за полцены,
Одна - еврею, а одна - аббату.
Алена вышла из кабинета, переполненная эмоциями, но долгое ожидание Валентины и тревога за нее притушили радость, и когда Валя, наконец-то, показалась в дверях, Алена пошла ей навстречу, обеспокоенная, но не успела и рта открыть, как Валя прямо от дверей спросила трагическим тоном: "Ну?!" Алена смотрела, не понимая. "Я боялась, она тебя отправит, но смотрю, зачетку взяла. Что она тебе поставила?" "Отлично,"- ответила Алена с недоумением. Она ведь видела ужас в глазах Вали, она думала, Валя не готоваа отвечать, но причем же здесь ответ ее, Алены. А Валя голову откинула назад, словно отшатнулась: "Покажи". Алена достала зачетку, пожала плечами: "Да что ты, в самом деле?" Валя с минуту молча смотрела в зачетку. Потом молча открыла сумку, достала учебник, нашла нужную страницу, уперлась ногтем в нужную строчку и протянула книгу Алене под нос. Алена прочитала: Байрон - яркий представитель романтизма. "А ты что ей больше часа говорила?- прошептала Валя осевшим голосом. - Ты это читала?"
- Нет,- созналась Алена, испугалась тут же задним числом и тут же рассердилась неведомо на кого,- ну, я не знаю, как ты успеваешь учебники читать. Я произведения и те не все успела,- Алена вздохнула и спросила: "Ну, а ты-то как?" "Хорошо",- тихо ответила Валя и с таким укором посмотрела на Алену, словно отличные оценки были лимитированы и Алена нечестно ухватила чужое. Алене стало досадно, и она хотела уже обидеться, но тут Валя, забыв про экзамен, взяла Алену под руку и зашептала в ухо:
"Ты знаешь, кого я внизу встретила? Костю с Виктором. Они приглашают к ним на ужин".
Ну, и конечно, все обиды отлетели прочь.
Константин и Виктор - студенты худграфа - жили в другом общежитии и занимались, в основном, в мастерских, но два раза в неделю у них были семинары по общественным дисциплинами здесь, на третьем этаже, в соседнем кабинете, и, если в тот день преподаватель говорил: "Работаем без перерыва, закончим пораньше", Алена чувствовала себя несчастной.
Когда Алена выходила из кабинета, Костя всегда уже стоял у окна, и бюст его был как портрет со съемным фоном: то Костю освещали яркие лучи солнца, то он виделся в туманной дымке или среди серых струек дождя, и парк подсвечивал его белым снегом или буйной зеленью - и Костя в одной и той же позе, с одной и той же улыбкой и ни на кого не похожий. Все ребята одевались в потрепанные джинсы и пестрые рубахи с распахнутыми воротами, в холодные дни дополняя свой наряд яркими объемными свитерами да ветровками грязно-серого цвета - Костя неизменно был в костюме, чистом, отутюженном, и при галстуке, подобранном к однотонной рубашке. В институте так не одевался больше никто. Виктор, друг Кости, следовал его манере, но костюм Виктора не был безупречен: или чуть мят или нечист, и рубашки не подобраны по тону, а надеты абы какие, и галстук завязан небрежно. Одна- жды, правда, увидев, силуэт в конце темного институтского коридора, Алена приняла было Виктора за Костю: он стоял у стены, разговаривая с какой-то девушкой, чуть склонившись к ней в изящном полупоклоне, и сердце Алены екнуло ревниво, но тут силуэт поднес руку с сигаретой к губам, и, еще не видя лица, Алена уже знала, что ошиблась: Костя не мог курить, разговаривая с девушкой, даже если девушка курит.
Ребята с худграфа (но только не Костя!) приходили к ним вечером на жареную картошку, могли и бутылочку с собой прихватить, но к себе - да еще не просто поужинать чем-то домашним, как прибегали сами, а на вечеринку - не приглашали ни разу, и никогда еще Алена не оставалась с Костей наедине. Никогда они вдвоем не разговаривали. Никогда не танцевали. Алена удивленно прислушалась к себе: ей бы задохнуться от счастья, а она лишь удивилась, радостно удивилась, но... и только?
- Я ожидала большего восторга,- сказала Валентина, небрежно запихивая в сумку учебник, - видно слишком долго ты ждала, перегорела,- и добавила с ворчливой укоризной, - ну, ты еще скажи, что ты не можешь, занята, у тебя другие планы, вообще, что ты не рада.
- Я рада. И могу,- пожала плечами Алена. - Какие у меня планы? Мне один день передохнуть надо. У меня зарубежка изо всех клеточек наружу ползет. Для политэкономии - ну, никакого нет в голове закоулочка.
- Один учебник,- рассудительно ответила Валя, и они пошли к лестнице. -Даже если не знаешь ничего, его за пять дней наизусть выучить можно. Не то что литература - сто писателей и у каждого по двадцать книг. Тут ни то что прочитать, тут все фамилии запомнить не успеваешь.
- Я не знаю почему... Не получается у меня,- жалобно сказала Алена. - Я политэкономию читаю, читаю... Пять раз один абзац. Честное слово! И ни слова не помню. В голове: какая сейчас погода, сапоги чинить надо, а в чем тогда ходить... Вот такая ерунда. Да, я не знаю, в какой они комнате... А повод?- вспомнила Алена и остановилась.
- У них завтра последний экзамен,- и Валя вздохнула и потянула Алену за рукав. - Хорошо худграфу. А тут еще пахать и пахать.
В вестибюле было сумрачно, ни буфет, ни газетный киоск не работали. Валя поскользнулась на мокрой от снега лестнице.
- Осторожно,- вскрикнула Алена, хватая подругу под руку, и тут же едва не упала сама. Обе засмеялись и остановились у гардероба. Женщина в серой телогрейке, не вставая со стула, махнула рукой: берите сами.
Валя протянула Алене свою сумку и шагнула за барьер гардероба.
- Ну, что ж они тебе портрет за сорок минут рисовать будут? Наверное, у них просто зачеты сделанных работ,- Алена остановилась в дверях.- А сдают только теорию да что-нибудь политическое.
- Они, кажется, атеизм завтра сдают, - ответила Валя, вытягивая пальто из-под вороха одежды. - Нет, ну, ты посмотри, все вешалки пустые, так им надо было...- протянула пальто Алене.
Подхватывая пальто, Алена озабоченно спросила:
- Наверное, надо что-то купить... готовить...
- Да нет,- сказала Валя, найдя, наконец-то, и свое пальто.- Ничего не надо, сказали. Они приглашают, ну, наверное, конечно, рассчитывают, что мы все равно что-нибудь притащим. Нет, ну ты посмотри, - сказала, сердито разглядывая оторванную вешалку. Махнула рукой.- А... Может, пирог? Тебе разрешит хозяйка? Кстати, как тебе у нее?
- Нормально,- ответила Алена. Она решила не пугать Валю своими ночными страхами, такими глупыми поутру.
Свет на лестнице не горел, и Алена никак не могла попасть ключом в замочную скважину, но дверь открылась, и Егор впустил Алену в квартиру.
Шепнув <спасибо>, Алена собралась было скинуть пальто, но почувствовала, как ей уверенно и осторожно помогли руки Егора. Она вновь шепнула "спасибо" и наклонилась под вешалку за тапочками.
"Ну?"- спросил Егор. Алена удивленно вскинула голову, встретилась взглядом с Егором и смутилась, вспомнив свои ночные фантазии. Должно быть, Егор в тот час еще не спал и, в отличие от матери, понял причину ее ночных метаний по квартире. "Ну?- вновь спросил Егор, и тон его стал настойчивее и даже суровее. - Что молчишь?"
- О чем вы?- пробормотала Алена, тщательно поправляя тапки, и без того прекрасно севшие на ноги, и пряча лицо от пристального взгляда Егора.
- Что значит о чем? Ты на экзамене была? Или где? Что у тебя за настроение? Завалила? Пересдашь. Не переживать надо, а отдохнуть и сесть за книги. Боишься без стипендии остаться? Не на улице живешь. Давай, быстро руки мыть и обедать. Настроение паническое оставить,- он говорил твердо и спокойно, и, слушая его, нельзя было не понять, что нерешаемых проблем в мире не бывает, а Алена, не двигаясь, все стояла у вешалки, с трудом, как из-под груды одежды, выбираясь из вороха мыслей и, уяснив, наконец, основное в словах Егора, протянула с обидой:
- Чего б я заваливала экзамен? Да еще по зарубежной литературе?
Егор обернулся с порога кухни: "И на сколько?"
- На отлично,- с гордой обидой, как ребенок, надув губы, ответила Алена и так, обиженная, и пошла в ванную.
- Ну... -услышала сквозь шум воды и по голосу почувствовала, как добро улыбнулся Егор,- уважаю. Переволновалась, значит? Ну, давай, ешь. И отдыхай.
Алена остановилась в дверях кухни, притулилась к косяку, и, глядя на широкую спину Егора, подумала, не спросить ли ей у него, как ей расплачиваться с Ульяной Егоровной. Егор обернулся, усмехнулся, глянув на ее позу, и сказал с деланной ворчливостью:
- Мне приказано тебя накормить. Я человек дисциплинированный. Приказы привык выполнять. А потом могу предложить тебе программу отдыха, - и тут же, увидев по растерянности на ее лице, что у нее планы были свои, но и отказать ему ей неудобно, спросил поспешно,- или ты куда собиралась?
- Да нет, я просто хотела...
- Побыть одна,- понял он тотчас и уже другим тоном, как бы не о ней уже думая, сказал,- понимаю.
Алена действительно хотела побыть одна. Она так долго ждала свидания с Костей, так долго мечтала о нем, что, кажется, даже и не осознала еще реальность завтрашней встречи.
Ей хотелось просмотреть свой небольшой гардероб, продумать каждую мелочь: шарфик, клипсы, подготовить платье, все почистить, погладить, чтобы соответствовать элегантности Кости; продумать, о чем говорить, чтобы ему было интересно с ней. О художниках она знала, ну, непростительно мало, и один день в библиотеке не смог бы заполнить подобный пробел. Не намного лучше были и ее познания в музыке. Общение с музыкой сводилось, в основном, к приятным мыслям под негромкий звук приемника, а о жизни композиторов, о вехах их творчества, исканиях, терзаниях и прочих важных вещах, о которых надо вести беседу в такой компании, как Костина, она не знала, практически, ничего и ужаснулась своему бескультурью. Как же много нужно ей преодолеть, чтобы стать достойной Кости!
Конечно, она могла говорить о литературе, да и то... Она вздохнула, критически оценивая свои возможности. Она знала наизусть много стихов, и не только современных поэтов, но немножко, так, кое-что из Данте, Шекспира, Гейне... И, конечно, русскую поэзию девятнадцатого века... кое-что. И кое-что из серебряного века... все кое-что, нет никаких основательных знаний даже в литературе,- так оценила Алена свои познания и интеллектуальные сбережения и расстроилась. Она забралась на диван, закуталась в плед и - тут же уснула.
- Ты бы сюда пригласила девочек,- сказала Ульяна Егоровна. Она помогала Алене благополучно преодолеть трудности незнакомой духовки, а потом они склонились к пирогу, стараясь достать его из большого противня во всей красе и нетронутости, и голос Ульяны Егоровны прозвучал глухо, и Алена неожиданно для себя пробормотала, что договорились без нее, что она узнала об ужине только на экзамене и даже не знает, сколько девочек придет, и совсем не помянула, что кроме девочек будут и парни и что, говоря откровенно, еще вопрос: для кого она так расстаралась с пирогом. Конечно, она и для подруг с радостью бы испекла пирог, и не один, но такие по размеру, чтобы спокойно поместились в сумку, а не устраивала себе головную боль: нести в руках и все думать, как бы не споткнуться и не надломить свое творение. И Алена чуть покраснела от мысли, что почему-то солгала Ульяне Егоровне, а впрочем, у них у обеих щеки пылали от нагретой духовки.
Пирог удался на славу и был украшением стола. Огромный, только что занимавший пол столешницы, он таял на глазах, оставляя почти нетронутыми винегреты и салаты и наполнял Алену горделивым удовольствием.
Девушки ели пирог, авторитетно оценивая и пышное тесто и румяную корочку, а ребята, те просто мычали набитыми ртами и раскачивали головами, что выражало их полнейшее одобрение пирогу.
Удовольствие от похвал и от предвкушения чудного вечера почему-то исчезало у Алены быстрее, чем пирог со стола: все было как-то не так... не так, как мечталось - никто не поставил на проигрыватель пластинку с музыкой Рахманинова... или Скрябина... никто не зажег свечи... За столом не вели тихую беседу о направлениях в искусстве, не делились творческими замыслами, не читали стихи... - ели, пили, говорили громко и разом об обычном: экзаменах, преподавателях, ремонте общежития, погоде, планах на лето, и планы все были обычные, не поездка на пленэр, не работа над собой - рыбалка, пляж, родительский огород, "халтурка" в каком- нибудь совхозе.
Ребята все подливали в стаканы вино, и все становились все шумнее, оживленнее, а Алене с каждым глотком и вино казалось все неприятнее на вкус, и голова все тяжелее...
Виктор шагнул к проигрывателю, и в комнату ворвался громкий визг музыкальных инструментов и манерно запел певец, и все, шумно двигая стульями, как зверьки, выпущенные из тесноты клеток в варьер, загоготали и запрыгали в такт музыке. Танцевали хороводом, и Алена старательно прыгала и смеялась, но от вина и тело стало чужим, тяжелым, и танцы были не в радость.
Что-то ей все не нравится,- с досадой на саму себя подумала Алена и подошла к окну. Сквозь незаклеенные щели окна дул морозный воздух, освежая лицо. Кто-то обнял Алену за плечи, она обернулась и не удивилась, и даже не обрадовалась, увидев склоненное к ней лицо Кости, и тут же удивилась, что не ощущает ничего, кроме неприятного жара его потных ладоней. Алена вяло вспомнила, как бессчетное количество раз представляла себе этот миг и как сладостно замирало сердце...
Все дело в вине,- решила Алена, - и зачем она пила? - и приблизила лицо к ветру.
- Я сделаю тебя королевой,- шептал Костя, - вылеплю как скульптор. Он...
- Берет кусок мрамора и отсекает все лишнее,- не оборачиваясь, отозвалась Алена. Вместо того чтобы в тон Кости прошептать нежно, голос ее прозвучал громко и холодно - Алена не считала свою внешность безупречной, но ей не понравилось, что Косте надо ее переделать, чтобы....
- Берет материал,- улыбнулся голос Кости, и завитки волос на затылке у Алены дрогнули от его дыхания. "Ну, зачем я пила?- с тоской думала Алена, - теперь все как во сне: что-то происходит, и со мной, а я лишь наблюдаю со стороны и не только ничего изменить не могу, но даже ничего и не чувствую".
- Берет материал,- повторил Костя, и Алена, не оборачиваясь, представила, как обаятельна его улыбка. - Глину... мрамор... дерево... или холст. - Костя говорил медленно, и каждая его пауза должна была что-то ей сказать. Но что? У Алены начинала болеть голова. - И подчеркивает изюминку. Не копирует лицо, даже если оно красиво, а выбирает какой-то нюанс... мелочь... завиток волос,- и Костя коснулся губами ее затылка, и Алена, пораженная, почувствовала, что это, такое долгожданное, такое заветное его движение ей неприятно, и обернулась к нему, еще сама не зная, что же она хочет ему сказать. - Глаза,- сказал Костя и легко коснулся губами одного и другого глаза Алены.
Не зная, как оттолкнуть его, не обижая, Алена чуть уперлась руками ему в грудь, но тут хлопнула дверь, Алена вздрогнула от неожиданного стука, глянула - комната была пуста.
- Виктор их развлечет, не волнуйся,- шепнул Костя, и губы его мягко коснулись шеи Алены, и вновь Алена поразилась, почему же ей так неприятно его прикосновение. "Не надо",- попросила Алена. Костя, не отвечая, провел рукой по блузке, остановил- ся на одно из пуговок.
- Не надо!- сказала Алена.
Костя склонился к ней, обхватил руками голову, потянулся к губам. Алена задохнулась ядовитым запахом, жуткой смесью чеснока, лука и больных зубов, ей стало душно, дурно, нестерпимо захотелось прочь, на улицу, на свежий воздух.
- Нет!- крикнула Алена, и вскрик получился резким, пронзительным. Костя отстранился, и Алена увидела в его глазах удивление, изумление, но, уже не думая о Косте, она метнулась к двери, на ходу, не останавливаясь, прихватила одно рукой пальто, другой - сапоги, и, так же стремительно миновав длинный коридор, кинулась вниз по лестнице.
- Ты куда? Ты что? - догнал ее в нижнем пролете испуганный голос Вали. А распахивая входную дверь Алена услышала незнакомый, без улыбки, голос Кости: "Подожди! Алена, ты не поняла!"
Холод обжег ноги, и Алена вспомнила, что надо переобуться.
И гулко стукнула парадная дверь.
Свет на лестнице по-прежнему не горел, и Алена еще искала ключ в сумке, когда дверь открылась, и Егор, отступая вглубь коридора, впустил Алену в квартиру и ждал, протянув к ней руки, готовый подхватить пальто, и молча смотрел на Алену, и Алене подумалось, что эти спокойные глаза видят все: следы потных рук Константина, мутный стакан с липким портвейном, дерганье тел под визг проигрывателя и нервную дрожь от одинокого бега по пустынной улице мимо мрачноватых подвыпивших фигур... И Егор осуждает ее.
Да какое мне дело, что он обо мне думает,- сердито подумала Алена и с сердитым вызовом глянула на Егора, но взгляд вышел потерянным, и, боясь разреветься перед Егором, Алена, скинув пальто и сапоги, шмыгнула в комнату и, упав на диван, спря- тала голову под подушку.
Она была одинока и несчастна, а мир - чужд и враждебен, она, правда, не знала толком, в чем это проявляется, но все равно. Никто не хотел ее понять, и каждый мог ее осудить. Ей было бесконечно жаль себя, но и она не могла себя понять.
Спросил о чем-то невнятно голос Ульяны Егоровны, и голос Егора ответил отчетливо и спокойно: "Она устала, пошла спать". Что-то стукнуло негромко, должно быть, ее сапог в руках Егора, и снова что-то спросила Ульяна Егоровна, и Егор, уже проходя в комнату, сказал: "Она сыта. Пусть спит".
И тут Алена расплакалась, прижимая к себе подушку, но плачь получился какой-то странный, не горестный, а светлый, она плакала и получала удовольствие от своих слез. Ей хотелось плакать долго и горько, но едва лишь слезы брызнули, как оказалось, что их было совсем немного, и, как Алена ни старалась пожалеть себя и расплакаться всерьез, плача у нее так и не вышло, и, вздохнув, она поправила подушку и, уютно свернувшись калачиком под одеялом, тут же уснула.
Она спала, и снилась ей огромная комната вся в цветах... или зимний сад с картины в книге о семи чудесах света... или оранжерея на чьей-то вилле... и музыка негромко звучала издали. И моросил теплый дождик. И солнце сияло. И грозовые тучи плыли по ясному небу. И ветер хлестал Алену по щекам, и, склоненные к земле, ветви огромной розы, похожей на дуб из кинофильма "Война и мир", шипами тянулись к лицу, и Костина рука, с пальцами, что все удлинялись, все утончались, извиваясь - огромная грязная - тянулась к ее груди. И Алена, крохотная, беспомощная, и Алена и в то же время Дюймовочка в цветастом капоре, пряталась в листве огромной ветки и прижималась к стволу дерева. И щупальцы мокрыми ртами тянулись к Алене, и она цепенела в жутком ожидании своей гибели. И мощная хвойная лапа неторопливо приподнялась и отшвырнула паука прочь, и Егор сказал: "Не бойся никогда и ничего", и Алена спряталась за душистую хвою. Она прижалась к стволу, желая раствориться в нем, в его силе и надежности, и руки Егора обняли Алену, и она всем телом и всем своим существом прижималась к телу Егора, и близость Егора, ощущение его тела наполнили Алену таким бесконечным покоем и таким наслаждением, что вся она заполнилась счастьем, и, пе- реполненная счастьем, она проснулась.
Какой чудной сон!- изумилась Алена.
Она впорхнула в халат, в тапки, улыбнулась себе в зеркале, "какой удивительный сон" подумала вновь и показала себе в зеркале язык и распахнула дверь в коридор и на пороге остановилась, услышав голос Егора. Ей стало страшно встретиться глазами с Егором, с тем, к кому она только что льнула всем телом, с кем хотела слиться, превратиться в единое целое, чтобы не расстаться уже никогда. Она мигом вспомнила, какие немыслимые, какие сумасшедшие слова говорила она Егору - у нее в лексиконе и слов-то таких никогда не было! - и как каждая ее клеточка жаждала почувствовать силу и власть его рук. Она помнила, она ощущала то чувство легкости и наслаждения, что пропитало ее от прикосновения уверенных рук Егора, и помнила, что ей совершенно, ну, абсолютно не было ни то что стыдно или хотя бы неловко, а казалось ей, что она с большака, продуваемого всеми ветрами, впорхнула в оазис, где тишь да гладь да Божья благодать...
Алена зажмурилась... Она даже застонала чуть от мысли о предстоящей встрече, но тут она сообразила, что все, что пережила она с Егором, случилось во сне, ее сне, и Егор не может о том знать. Тут она даже изумилась: неужели он может ничего про них не знать?
В квартире вкусно пахло пирожками. Из большой комнаты шел негромкий говор. Все больше говорила Ульяна Егоровна. Но вот ей ответил Егор. Егор...- подумала Алена,- а ведь так звали его дедушку, а она и внимания не обратила, что у Ульяны Егоровны отчество от имени сына. Кем же был его дедушка? Каким? Почему Егору дали его имя? Традиция? Совпадение? Или было в том человеке что-то особое, очень дорогое для Ульяны Егоровны... и Ульяна Егоровна дома, а ведь поздно уже,- вновь удивилась Алена, - или сегодня суббота? С сессией она совсем потеряла счет дням недели, не надо знать, какие сегодня лекции и семинары, она помнила лишь числа, помнила, сколько у нее дней до нового экзамена.
Прислушиваясь к голосу Егора и слыша в нем массу незамеченных прежде оттенков, Алена удивилась: какой густой у него голос, тягучий обволакивающий, Егор не просто произносит слова, он звуком своей речи окружает тех, кто его слышит.
Тут Алена вновь отчетливо вспомнила, как льнула к нему во сне и как была счастлива, вновь ощутила прикосновение его рук и тепло его тела, и вновь смешалась и покраснела.
Какая нелепость, добро бы Костя приснился,- хотела рассердиться Алена, но рассердиться не удалось, она вспомнила, что Костя ей приснился, но... как-то нехорошо. Пьяненькие его глазки глянули из памяти и тут же исчезли, сброшенные упругой волной голоса Егора.
Ну, нелепо же,- возразила Алена собственному сновидению.- Ну, как я могу знать, какая у него грудь, какие руки, я их и не видела никогда, я даже не помню, в какой рубашке я его видела. - Возражение получилось вялое, и торс Егора Алена тут же мысленно увидела, и Егор в ее представлении был так же зримо осязаем, как и во сне, она и руки его вновь на себе почувствовала, даже показалось ей на миг, что он стоит за ее спиной и ласкает ее тело.
И вновь смутилась до слез.
Разговор в комнате стих, и Алена, очнувшись от грез, подумала, что и Ульяна Егоровна и Егор, конечно же, слышали, что она вышла из комнаты, и ждут, когда она, наконец-то, закончит утренний туалет, скорей всего они еще и не завтракали, ожидая ее. Тут Алена подумала благодарно, что и Егор и Ульяна Егоровна никогда не выйдут из комнаты, прежде чем Алена приведет себя в порядок. А она стоит посредине коридора и, вполне можно подумать, подслушивает, о чем они говорят меж собой, и Алена вновь смутилась и расстроилась - да что ж это за день у нее сегодня такой, и быстренько прошла в туалет.
Ульяна Егоровна прошла из комнаты мимо Алены, словно не видя, едва кивнула головой в ответ на ее "Доброе утро", но тут же остановилась, обернула к Алене заплаканное лицо, сказала тихо: "Иди, иди, детка, мы тебя ждем",- и, опустив голову, побрела на кухню. В конец растерянная Алена, на миг даже сон свой забыв и чувствуя себя лишней в личном разговоре, похоже, очень важном и горьком, нерешительно встала на пороге.
Егор стоял посредине комнаты. Голова никла вниз, и плечи опустились, как будто воздух давил ему на затылок, и Алене захотелось встать рядом и помочь. Егор с трудом выпрямился, глянул на Алену равнодушно, но тут словно узнал ее в незнакомой фи- гурке, шагнул навстречу, легко улыбнулся своей странной, чуть насмешливой и все понимающей улыбкой, и Алене почудилось, что он все знает о ней: и про сон, и про ее неожиданный интерес к нему. Егор вновь улыбнулся, как бы подтвердив, что да, он все знает и все понимает, и он - рядом, а значит, она может быть и счастлива, и спокойна.
Тут Алена подумала, что Егор и впрямь, наверное, все знает, понимает, но не про сон, а про вчерашний вечер, что у Алены из головы вылетел, словно и не был никогда, а Егор догадался, что никакой у них был не девичник, а была обычная вечеринка, и было спиртное, и парни, конечно, приставали к девушкам...
И тут же Алена думала, отчего плакала Ульяна Егоровна? Отчего она всегда грустная, молчаливая, задумчивая? И Егор все думает о чем-то - не так, бегло, о многом, и важном и пустом - нет, "его дума точит", он весь уходит в какую-то одну мысль и тяжко и медленно всплывает на поверхность жизни. Девочки правы: в доме живет тайна. Ничего страшного, преступного в доме не было, Алена только рядом с мамой и чувствовала себя так покойно, как в доме Ульяны Егоровны, и все-таки тайна была, именно тайна, свято хранимая от постороннего глаза и уха, и чуткое воображение Алены, что из пустяка творило драму, не могло уловить ни единого слова - маленького ключика, что выпустило бы на творческий простор ее буйную фантазию.
Неназванное что-то жило в доме, невидимое, неосязаемое.
Егор шагнул навстречу Алене, легко коснулся ее плеча - и прикосновение его руки было похоже на ласку ночного дерева - и как бы подтолкнул к столу и быстро глянул и тут же быстро улыбнулся.
И вновь Алене показалось, что Егор все знает о ней и видит ее такой, какой она и сама себя не знает.
Он был ни на кого не похож. Не стилем в одежде, не внешностью и не манерами, хотя и этим он отличался от Алениных сокурсников. Егор был иной изнутри. Он был как бы слеплен из иного, неизвестного ей материала, руками незнакомого мастера и, хотя по возрасту он вряд ли был старше тех студентов, что пришли в вуз после армии, он был взрослым против них, мальчишек.
Ах, какой он!- думала Алена, и это "какой" вмещало целый океан чувств, и как не разглядеть капель, что образуют океан, так и чувства Алены, незнакомые, неузнанные плескались одним огромным потрясением: Ах, какой он!
- Доброе утро,- сказал Егор, и, легко касаясь ее плеча, подвел Алену к столу. Алене вдруг как во сне захотелось остановиться и прильнуть к телу Егора и, испугавшись своего желания, она торопливо уселась на стул.
- Все остыло. Мать побежала разогревать, как услышала, что ты встала, - и Егор улыбнулся чуть насмешливо, как бы подтрунивая и над чрезмерной заботливостью Ульяны Егоровны и долгим сном Алены и обоюдной привязанностью матери и Алены.
Алена ждала, Егор спросит: ну как прошел вечер? почему она примчалась домой, словно угорелая? И мучительно думала, как ей ответить ему? Солгать ему она не могла, но и рассказать про липкие руки Кости... его дыхание на ее затылке - немыслимо! И, словно у Егора ища сочувствия и совета, как ей ответить ему, она глянула и встретила его взгляд, и поняла, что ни о чем ее спрашивать Егор не будет, зачем право? - он все знает про нее и - самое удивительное - он понимает ее, он даже ей может все про нее объяснить.
- А где же Ульяна Егоровна?- очнулась Алена от плена новых чувств. Она так ушла в свои мысли-ощущения, что и не заметила, как Ульяна Егоровна поставила на стол тарелку с варениками и вновь ушла.
- Сиди. Он хочет побыть одна.
Почему?- хотела спросить Алена. Она кожей своей чувствовала, что тайна - горькая! - связана с Егором и недоброй птицей зависла над ним. - Что?!- хотела спросить Алена и боялась ответа.
Она решительно вдохнула, как перед прыжком, и в упор посмотрела на Егора, чтобы увидеть его глаза, когда она спросит: Что?! Она знала: его глаза ответят ей, даже если промолчит его голос, но Егор не ответил на ее взгляд, он смотрел в сторону, в стену, в голое пространство между эстампом и пианино и прислушивался к чему-то. Но что можно слышать в стене? Алена вновь глубоко вдохнула - она должна сказать Егору, что его тайна, если она опасна для него, не может быть тайной для нее, Алены, потому что именно она, Алена, и сумеет помочь ему - и отчаянно заговорила: "Ты знаешь..."- голос ее заглушил отвратительный дребезг: под самым окном по тротуару проехал и, должно быть, резко затормозил грузовик, груженный какими-то жестянками.
Егор рванулся из-за стола и едва не отшвырнул стул к стене, но споткнулся об изумленный взгляд Алены и упал на стул, закрыв руками вдруг ставшее белым смуглое, словно загоревшее лицо; и тишина в комнате, подчеркнутая мерным ходом часов... Нутром почуяв, что нельзя сейчас Егора трогать ни рукой, ни словом, Алена осторожно встала со стула и, стараясь не скрипнуть половицей, вышла из комнаты.
В книжном было людно. Лавируя между покупателями Алена едва не ткнулась лицом в грудь Фаины Прокофьевны - Савицкая была женщина рослая, статная.
Алена остановилась, ощущая лицом испарину чужой промерзшей шубы, и от неожиданности вместо приветствия, как Будда, замотала головой. Фаина Прокофьевна, словно только за тем и пришла в магазин, чтобы встретить Алену, едва кивнула в ответ на приветствие и спросила сердито и с раздражением:
- Вы уже выбрали тему курсовой?
- Да,- удивилась Алена. Список тем лежал на кафедре, каждый вписывал фамилию в одной из свободных строчек, и их выбором никто никогда не интересовался, было лишь одно обязательное условие: не дублировать тему.
- Какую?- спросила Фаина Прокофьевна таким тоном, будто Алена призналась в непристойном поступке и возникла необходимость уточнить меру его непристойности. Старшекурсницы давно уже объяснили Алене, что раздраженный тон при разговоре со студентом - признак симпатии со стороны Савицкой, и чем недоброжелательней она разговаривает, тем лучше ее отношение; с теми, кто ей совершенно неинтересен или неприятен, Фаина Прокофьевна картинно любезна: в ответ на приветствие молча поднимает голову - отсутствующий взгляд, рот на миг до предела растягивается, изображая любезную улыбку, и тут же лицо отворачивается от вас. Алена видела однажды улыбку Савицкой в ответ на чье-то "здрасте" - жуткое зрелище, как будто вместо лица гипсовая маска с ярко намалеванными губами, и все-таки трудно привыкнуть, что с тобой ни за что ни про что разговаривают, едва сдерживая отвращение.
- Вийона,- ответила Алена, и лицо Савицкой исказилось, словно отвращение к Алене помножилось на отвращение к Вийону.
- Вы никак не можете без... - Фаина Прокофьевна на миг запнулась, подыскивая подходящее определение, - выкрутас? Возьмите английскую литературу.
- Но там нет свободных тем.
- Неважно.
- Но я не знаю английский. А я хочу прочитать стихи в подлиннике. Послушать, как они звучат у поэта, какая у него рифма, метр... какая у него музыка! - Алена искала объяснение своему выбору, о котором до встречи с Савицкой не задумывалась, она просто хотела не прозу, а поэзию, и чтоб можно было прочитать в оригинале хоть пару строф, и выбирать ей пришлось из того скудного перечня, что остался не расхватанным до нее более расторопными студентами. К тому же ей нравилось: "От жажды умираю над ручьем, смеюсь сквозь слезы и тружусь играя... я сомневаюсь в явном, верю в чудо... я знаю все, я ничего не знаю..." и уж, конечно: "Я знаю книги, истины и слухи, я знаю все, но только не себя".
- Что вы прочтете?- спросила Савицкая, и голос ее прозвучал почти человечно. - Он писал на старофранцузском, который и французы не понимают. Мы Вийона знаем лучше чем они благодаря переводам Эренбурга. Не морочьте себе голову, возьмите Байрона. "Дон Жуана".
- Ну, нет!- воскликнула Алена, и Савицкая, даже не кивнув Алене на прощание, вскинула голову - она была высока, и, подняв голову кверху, а очи к небу, могла никого на земле не замечать - быстро прошла к выходу. Алена глядела вслед Фаине Прокофьевне, ей было и обидно, и неловко. Догнать? объясниться? Она сообразила, что Людмила, кажется, так зовут ту новую, что принимала у них экзамен, доложила Савицкой, кто и как отвечал на экзамене, и Савицкой рассуждения Алены о Байроне показались интересными, но про Байрона столько всего написано, а про Вийона - почти ничего.
Алена свернула к бульвару и забыла и о Савицкой, и о Вийоне, лишь Байрон еще витал в ее мыслях, потому что думала Алена теперь о Егоре и думала, чуть улыбаясь, но не над Егором и даже не над собой, и уж, конечно, не над лордом Джорджом Гордоном Байроном, а вот улыбалась и все, потому что при ярком свете солнца и ослепительном блеске снега жизнь была прекрасна, и в ней был Егор. Егор... он был везде - среди корявых стволов деревьев, в припорошенных снежком клумбах, в силуэте далеких домов - Егор... над ним, как над Байроном, парила тайна...
Высокий широкоплечий Егор явно был не похож на образ Байрона, сотканный из кадров забытого фильма и фотографий в книгах, но ореол тайны... Тайна, недосказанность позволяют нам домыслить в своем герое то, что... и в природе не существует. Но почему же именно Байрон? Разве мало в истории загадочных фигур? Ах, какая разница... В Егоре есть загадка, тайная пе- чаль... Скорбь? Вот именно, скорбь - от чужих страданий, от несправедливости мира. И равнодушие к обыденным радостям жизни, и глубокий внутренний мир, и раздумья о судьбе человечества...
Алена вбежала по лестнице на площадку, и дверь тут же распахнулась, словно Егор, вовсе не похожий на Байрона, живой, теплый, объемный, чувствовал ее приближение, хотя, наверное, все было прозаичнее: он увидел ее в окно. Но... что значит про- заичнее? Ведь он мог смотреть в телевизор, в газету, в потолок, а он смотрел в окно и видел Алену. Алена засмеялась. Егор глянул, чуть прищурился, но промолчал, словно вмиг прочитал ее мысли и спрашивать ему было не о чем и незачем, ан нет, пусть он и многое в ней видит, но только теперь и у нее есть своя маленькая тайна, и сказать о ней Егору или нет - она еще посмотрит, а пока ей самой надо разобраться, похож ли Егор на английского лорда. Или... -тут Алена, чуть склонив голову на плечо, посмотрела на Егора долгим наблюдательным взглядом, словно то был не Егор, а портрет его, что взгляда ее видеть не мог и наблюдать за ним можно сколько угодно и как угодно- долго, пристально... Конечно нет! Не похож он вовсе на английского лорда. Он похож на героя русского романа, она еще не сообразила на кого именно, но конечно, он русский герой. В Егоре от Онегина мечтам невольная преданность, неподражательная странность и резкий, охлажденный ум. Он печальный, как Демон, и голос у него волшебный. Он, как Инсаров, прямой, непринужденный, спокойный, и миссия у него, конечно, не обыденная- а такая, что о ней вслух и сказать страшно? Ну, ладно, ну пусть у него еще нет никакой миссии, но он еще молод, он готовит себя...
- А Ульяны Егоровны нет?- спросила Алена, удивляясь: странно, право. Сын приехал, а она все где-то... Когда приезжал из Южного старший брат Алены, мама не только дома старалась весь день быть, она и на кухне так себе место находила, чтобы видеть сына в дверной проем.
Они сидели на кухоньке, такой махонькой, что невольно касались друг друга локтями. И каждый раз Алена на миг терялась, помня сон, но тут же, чуть деланно смеялась и продолжала рассказывать о своей встрече с Савицкой. То она болтала, как болтала бы с братом, но, вскидывая глаза и встречая взгляд Егора, вновь терялась и замолкала на миг, забыв, о чем собственно только что хотела рассказать ему. А Егор словно и не замечал ее растерянности. Переспрашивал, как будто ему было очень интересна вся эта история с английским романтизмом, и Алена, вновь увлекаясь, рассказывала ему и про экзамен, и про семинары по зарубежке, и вообще обо всей своей институтской жизни.
Алене и Егора хотелось спросить: чем он занят, кто он - она же совсем ничегошеньки про него не знает, а главное, впрочем, не главное даже, пожалуй, единственное, что ее сейчас тревожило - где он живет? вернулся ли он домой навсегда или однажды утром она проснется, а его - нет?
Несколько раз она умолкала, теряя нить разговора, потому что думала уже не о книгах, а о Егоре, и каждый раз решалось уже спросить: что он? Но каждый раз Егор бережно и настойчиво направлял ее речь в прежнее русло, и Алена была уверена: он знает, что она хочет его спросить, знает и то, о чем она хочет его спросить, и не хочет, чтобы она задавала свой вопрос. Но почему? И предчувствие чего-то тягостного, горестного, того, что мешает Егору поговорить с Аленой обо всем без утайки, тревожило Алену и даже пугало.
Егор встал, убирая сковороду на плиту, в тесноте кухни свободной рукой коснулся спины Алены, и Алена ощутила в теле странную незнакомую слабость и то, ночное, ощущение близости Егора, желание раствориться в нем, слиться с ним в единое целое... Вилка, которую Алена, забывшись, все еще держала в руке, дрогнула, стукнула о столешницу, и Егор обернулся от плиты, глянул Алене в глаза, и улыбка его была, как всегда быстрой, летучей, но сейчас она не была усмешливой, она была грустной. Егор, снова думая о чем-то далеком, и это задело Алену, разлил чай и снова посмотрел Алене в глаза и вновь улыбнулся грустно, даже печально. Но почему - печально?- кричали глаза Алены, а Егор, что казалось, читал все ее мысли, крика ее как бы и не слышал, повернулся к окну, долго смотрел в темное стекло... Чай остыл. Алена хотела окликнуть Егора, мол, эй, где ты, я, между прочим, здесь, и, обиженная, тоже глянула в темноту окна, и поняла, что Егор как в зеркало все смотрит и смотрит на нее. Но отчего же в зеркало, когда вот она я, ты только повернись. И она тоже стала смотреть в зеркальное его лицо и все ждала, что вот сейчас он что-то там, наконец, додумает, повернется от окна, встанет за стулом Алены и руки его коснутся ее плеч...
Егор резко повернулся, глянул на Алену - взгляд новый, незнакомый, неулыбчивый, и явно хотел что-то сказать. Смотрел ей в глаза, куда-то в их невидимую глубину, словно понял, что не в темном окне, а здесь, в глазах Алены спрятан нужный ответ на его вопрос. Вздохнул, и, не сказав ничего, вновь отвернулся к окну.
Алена, что только что замерла в страшновато-блаженном ожидании важного для них обоих разговора, обиделась на его повернутую к ней спину и чуть не расплакалась от обманутого ожидания. Но Егор почти сразу же обернулся к столу, но так, словно не было огромной такой кричащей паузы в их разговоре, поставил на огонь остывший чайник, достал с полки сладости и вновь начал кормить ими Алену, как маленькую сестренку, а потом сказал: "Сам уберу, а ты - спать, каникулы еще не начались",- и улыбнулся прежней насмешливой улыбкой, и столь разительна была в нем перемена, и так обманулись ее ожидания, что Алена даже не стала пререкаться, кому из них убираться на кухне и не стала сообщать Егору, как хотела было, что она уже взрослая и как-нибудь сама разберется, когда ей спать ложиться, но Егор и не дал ей времени возражать. Словно что-то вспомнив, ушел в комнату, чтобы не мешать Алене готовиться ко сну.
Так Алена, дутая, и плескалась в ванной, но когда она, вся так же по-детски надутая, вышла из ванной, и Егор вышел из комнаты, на миг остановился возле Алены, сказал ласково: "До завтра. Спи спокойно, моя хорошая" и губами коснулся ее виска еле слышно, так что и не поймешь, коснулся или только померещилось ей, и пошел дальше на кухню. И у Алены вновь слезы выступили из глаз... И она шмыгнула в комнату, и там с мокрыми волосами, с непросушенным лицом, на которое влажное хотела положить крем, стояла, прижавшись к двери, и ждала: вот сейчас послышатся его шаги... и погаснут у ее двери... и он стукнет тихонько в дверь... или просто дверь тихонько откроется... и что же ей, Алене, делать? что сказать? как поступить?
Хлопнула входная дверь. Послышался негромкий говор Ульяны Егоровны. Алена почувствовала, как заледенели ее ноги, и легла на диван.
Ее начал бить озноб. Она старалась согреться, то растирала ноги руками, то замирала на месте, потому что шум ладоней и шорох пододеяльника мешали ей слушать квартиру. Вот Егор прошел в ванную. Вот, сколько минут прошло? какое-то одно долгое мгновение - он прошел в комнату со словами: "Я спать буду, мама". С кухни отозвался голос Ульяны Егоровны: "С Богом, сынок". И тут же ее голос, но уже совсем по-другому, с тоской простонал: "О, Господи..." А потом едва слышный шепот, похожий на монотонное бормотание... едва слышный плач... едва слышные шаги - и тишина.
По субботам в библиотеке немноголюдно, и можно и тетради ,и книги разложить широко, и местечко выбрать поуютнее, в уголочке, у книжного стеллажа с энциклопедическими словарями и справочниками. Одно обидно: в субботу библиотека рано закан- чивает свой рабочий день, и только разберешься в каталоге с карточками да выпишешь новые книги, да получишь их, только устро- ишься комфортно да распрощаешься с сиюминутными мыслями, да уйдешь с головой в текст, и только плавно потекли твои мысли и раздумья о прочитанном и в голове закружились задумки для будущего реферата, а уже - все, пять часов вечера, и библиотекари, милые женщины, вовсе не озабоченные ни судьбами мировой литературы, ни литературными нормами родного языка, торопятся до- мой и неприязненно поторапливают немногочисленных читателей, и даже те минут тридцать - сорок, что у тебя еще есть, считай, украдены - какая мысль воспарит под громким хождением библиотекарей по рядам и их неулыбчивым "Сдавайте книги. Заканчи- вайте! Библиотека закрывается!"?
Кто-то сказал Алене - кажется, блондинка с абонемента сама и сказала, что <все они> заканчивали ее факультет (библиотечный институт в городе открылся недавно), но Алене не верилось, потому что, казалось Алене, ни блондинка, ни ее коллеги книги не любят - когда книгу любишь, любишь даже подержать ее в руках, разгладить страницы после нерадивого читателя, подклеить корешок, прочитать наугад несколько строк и очень хочешь, чтобы книгу, что тебе понравилась, прочли все, а библиотекарей и читатели раздражали, и заказы они принимали с внутренним протестом, заранее убежденные, что все, что ты тут задумала - вздор, лишь лишняя работа им, и непременно норовили хотя бы часть требований на книги вернуть - не даем больше пяти книг (или трех, это уж кто как). "Зачем тебе столько книг? Давай я принесу тебе одну, где есть сразу все". Но книга, где есть сразу обо всем, у Алены была - учебник. Она искала другие книги, где можно прочитать о писателях и их произведениях такое, чего ни в учебнике нет, ни на лекции не услышишь.
Не понимали Алену и подружки: ну, как ей ни лень "тащиться" в Научку и "торчать" там до ночи, "перелопачивая" тонны пыльной макулатуры, когда по учебнику подготовиться к занятиям можно за час, еще и чай при этом попить.
Одна Савицкая (правда, никогда она Алену не хвалила, ну, иначе и не Савицкая она была бы, кем-то другим), стоило Алене поднять руку на семинаре, как Фаина Прокофьевна демонстративно забиралась в свой огромный ридикюль, доставала из него тет- радь, ручку, и все делала какие-то неведомые Алене пометки, а в конце ее монолога непременно спрашивала: "Какой литературой вы пользовались?" и аккуратно записывала в тетрадь фамилии авторов и названия книг, каждый раз приговаривая негромко, как бы про себя: "И почему я в этом году отказалась вести кружок?"
Вообще-то, у них с Савицкой отношения были... ну, не то, чтобы странные или там сложные, но... А все получилось так. На первом курсе Савицкая, про которую все с ужасом говорили, что с первого раза она зачет никому не ставит принципиально и ходить к ней можно раз десять, а то и больше, на последнем перед первой сессией семинаре объявила, что Алене на зачет по античной мифологии приходить не надо, что зачет она ей ставит автоматически, потому что в течение семестра Алена более чем полно пока- зала свои знания. Алена обомлела от счастья: ну, во-первых, не надо умирать от страха и пересдавать один и то же зачет десять раз, во- вторых, приятно же, когда оценивают твой труд, твое старание, твою любовь к предмету, и, наконец - просто приятно, когда тебя хвалят.
В тот же день до поздней ночи к ним в комнату заходили старшекурсницы смотреть на Алену. Девушки говорили, что за двадцать лет работы Савицкой в институте Алена - единственное исключение из общего правила, и разглядывали ее с непонятной и неприятной Алене иронией и язвительно бросали какие-то туманные реплики, которые как бы ни о чем не говорили, и, тем не менее, говорили, что есть в Алене что-то недостойное, коль так она может зачеты получать, ни за что. Алена обиделась смертельно - видели они ее первый раз в жизни, знать ее не знали и слышать о ней не слышали до этого злополучного "автомата", и вдруг оказалось, что она достойна чуть ли не всеобщего презрения.
На другой день Алена нашла в институте Савицкую и попросила никогда больше никаких "автоматов" ей не ставить. "Хорошо, я буду спрашивать с вас в десять раз больше, чем с любого другого",- отрезала Савицкая и ушла от Алены, обидевшись на нее смертельно.
Так они, все смертельно обиженные, с тех пор и существовали. И неплохо вполне, надо сказать. Ну, как бы там ни было, а только Алена никак не могла понять, что так торопятся домой женщины-библиотекари. Уйти от высоких книжных стеллажей и куда? К куче грязного белья, плите, магазинным очередям? Да будь на то воля Алены, явись в ее жизни волшебник, что исполнял хотя бы одно-единственное самое заветное желание, она попросила бы его позволить ей жить в библиотеке или хотя бы изредка оставаться в ее стенах до утра. Она бы допоздна читала, потом спала, окруженная запахом книг, и ей снились бы чудесные книжные сны, а проснувшись, увидела полные книжных сокровищ полки, и весь день у нее было бы изумительное настроение.
Алена вдруг с удивлением отметила, что уже не первый раз смотрит на часы и все ждет, когда же прозвучит окрик: "Заканчивайте!". И когда, наконец-то, он прозвучал, она хоть и пролистала книгу еще минут пятнадцать, но ушла из библиотеки не самой последней, как обычно, и без сожаления, а напротив, с радостью, что дома будет не в одиннадцатом часу ночи, а в начале шестого, и значит впереди у них с Егором целый огромный вечер. Хорошо бы постирать юбку и свитерок, и жаль тратить вечер на стирку... ну, не вечер, тут стирки-то...
Алена и не заметила, что весь вечер думает не о стилистике, а ведь через день экзамен.
Света в окнах не было.
Едва загрустившая Алена повесила пальто и убрала под вешалку сапоги и умолкли звуки, рожденные ее приходом, тишина окутала девушку, и была та тишина не добрая, мягкая, а кусачая, как грубая колючая шерсть. Слышно, как в ванной капает в раковину вода из крана... И тикают настенные часы в большой комнате... И слабеньким эхом откликается шустрый будильник из комнаты Алены...
Неужели?!- подумала Алена, и сердце сначала замерло, а потом упало куда-то в преисподнюю - неужели Егор уехал, вот так, только что был и уже нет?
И ничего не сказал, и ни о чем не спросил...
Дверь в большую комнату, где ночью спал Егор, была открыта настежь. Алена ясно, как наяву, увидела лицо Егора, но не все лицо - как на картине Глазунова: нарисовано лицо, а видишь только глаза.
Алена подошла к открытой двери, включила свет и в приоткрытую дверь смежной комнаты увидала уголок стула и клочок ткани - на стуле висела рубашка Егора, и испарина облегчения проступила на висках Алены и тут же остыла от страха: а если просто забыл рубашку?
Алена оглянулась (как будто из тишины квартиры за ней наблюдал кто-то невидимый), на цыпочках (как будто тот невидимый еще и подслушивал) прошла в дальнюю комнату. Сердце замирало и оттого, что она прошла в комнату, в которую никогда прежде при хозяевах не заходила и которая была как бы совсем их личная, закрытая для нее, посторонней, и оттого, что в этой комнате все, даже обычные стены были сейчас связаны с Егором, и от страха увидеть, вернее не увидеть его вещи. Вздохнула - брюки висели на кресле у окна, бритва лежала на подоконнике...
Алена подошла к стулу, на котором висела рубашка Егора, зачем-то провела по ткани пальцем, ощутив на ней крохотные узелочки. Присела - и запах Егора, и явно, как в недавнем сне Алена почувствовала присутствие Егора, и его руки легко коснулись тела, и Алена прижалась лицом к рубашке, и неведомое ей прежде чувство полонило тело... душу...
Послышались шаги на лестнице, а может кто-то прошагал за стенкой, и Алена быстро прошла, почти что кинулась в свою комнату, машинально разложила на столе учебники, тетради, пошарила в сумке в поисках ручки, тут вспомнила, что ей надо переодеться и свитерок и юбку она постирать собиралась.
Халатик был мят, и Алена прошла на кухню, где на подоконнике Ульяна Егоровна оставляла утюг, мельком глянула в окно и увидала Егора, и хотя в темноте зимнего вечера был виден лишь контур фигуры, Алена в первый же миг узнала Егора и, забыв про- тянутую руку на ручке утюга, смотрела, как Егор пересек бульвар, на мгновение слился с черным стволом дерева, тут же появился вновь и, даже не глянув, нет ли машин, пересек мостовую наискосок, чтобы сразу оказаться на углу дома, под аркой, что вела во двор, к подъездам. "Даже своей походкой,- подумала Алена,- Егор не похож ни на кого, у него и в походке усталость и задумчивость". Откуда-то выплыло лицо Седого, едкого и язвительного стилиста, и Алена постаралась найти точное определение для походки Егора, но лучше слова не нашла, вздохнула и упрямо повторила образу Седого: "Да, усталая". Седой пожал плечами: ну, с этим эпитетом он и не спорил. "Но и задумчивая",- насупилась Алена, и Седой приподнял ехидную бровь. "Да,- сказала Алена,- ну, я же не виновата, что вы не видите, что у него все не так, как обычно, поэтому и слова, когда думаешь о нем, имеют смысл необычный, а..." Седой приподнял вторую бровь, пошевелил обеими, вздохнул и, так ничего и не сказав, исчез, потому что послышался шум замка, и Алена, вместо того, чтобы остаться на кухне или встретить Егора в коридоре, почему-то вновь нырнула к себе в комнату и замерла у двери, прислушиваясь.
Она слушала: вот он повесил пальто... вот стукнули каблуками сапоги... вот тихо звякнула брошенная на полку расческа... вот шаги пошли было на кухню, но тут же остановились, пошли по коридору, остановились возле двери, за которой, едва дыша, замерла Алена, и сердце ее вновь упало, шаги постояли чуть-чуть, и Алена испугалось, что Егор слышит, как колотится ее сердце, как прерывисто она дышит, но шаги двинулись дальше, вошли в большую комнату, вышли, вновь шагнули по коридору, и опять, в на- пряженном ожидании тихого стука в дверь, замерла Алена. Шаги остановились возле двери...
"Алена, ты не спишь? Не знаешь, где мать?"
Как он догадался, что я дома?- удивилась Алена, но тут же сообразила - пальто ее висит на вешалке.
- Я не знаю. Я только что пришла,- ответила Алена, открывая дверь и, встретив взгляд Егора, смешалась: в нем было совсем не то, что она ожидала увидеть: зов, призыв, объяснение, и все - связанное с ней, нет, в его взгляде ее не было, а было в нем что-то... обреченное?
Егор, не сказав больше ни слова, опустил голову и пошел в комнату, а Алена так и осталась стоять на пороге своей. Она не знала, что и думать, ей и обидно было, что Егор как бы обманул ее ожидания, и тревожно от этого нового его взгляда, от ощущения, что у Егора большие неприятности.
Алена тихо прошла в комнату, села на диван: что же делать ей?
Она попыталась читать - не поняла ни строчки. Включила приемник - чужая речь вызвала незнакомую ей прежде неприязнь. Она сидела в темноте и ждала. Чего? Она не знала, но ждала.
И вдруг в комнату тихо вошла музыка, дивная музыка ее сна...
Егор играл на пианино. Играл негромко, едва касаясь клавиш.
Алена не знала, что играет Егор. Лишь немногие произведения, популярные, что часто звучали по радио, такие, как первый концерт Чайковского, она узнавала с первых аккордов, и для нее вся музыка как бы расслаивалась на два пласта: один - огромной тяжестью прижимал к земле, другой - подхватывал, как пушинку, и уносил в неведомые дали.
Алена стояла у окна. Где-то там, за домами - Амур. Толстый лед сковал вольную реку, и не верится, что глубоко подо льдом - жизнь. Но чем сильнее сжимает мороз воду, тем ярче весеннее половодье...
Алена, розовая от волнения, вышла из аудитории и задохнулась от радости: у окна стоял Егор. Он еще ни разу не встречал ее, да и сегодня они не договаривались, а он, надо же. И кабинет нашел.
Егор шагнул навстречу, спросил: "Порядок?" и, не дожидаясь ответа, уже по лицу Алены видя, что "порядок", добавил: "Еще, небось, и на "хорошо"?" "Отлично",- с радостной обидчивостью протянула Алена и засмеялась, уж очень обижаться ей не хотелось. Егор прищурился, спросил с деланным недоумением: "И как только ты это умудряешься? Все вечера чай пьешь да телевизор смот- ришь".
Алена хотела сказать, что только в студенческом фольклоре студент за одну ночь китайскую грамоту учит, знания все-таки не в один день в голове появляются, и хотя накануне экзамена она думала, конечно, не о стилистике... Но и сейчас Алена думала не об экзамене. Она думала о Егоре, об одном Егоре, только о Егоре.
В вестибюле продавали мороженое. "Хочешь?"- как взрослый балованное дитя спросил Егор, и Алена, как дите, радостно закивала головой, хотя вообще-то она не любила есть мороженое "на ходу", когда оно тает в руках, течет по пальцам. А уж сегодня она вполне заслужила, чтобы Егор пригласил ее в кафе-мороженое. Она лукаво глянула на Егора, раздумывая: сказать? или подождать, что он скажет?.. ведь не у ванной встретились, он в институт пришел за ней, к ней пришел.
- Но не на улице. Здесь,- Егор отвел Алену в сторону, за книжный киоск. - Ешь,- улыбнулся.
Алена то губы облизнет, то лизнет мороженое - Егор смотрел. Молчал. Усмехнулся: "Хоть себе покупай! Если ты что-нибудь ешь - не голоден - но хочется все бросить и бежать на кухню и, непременно, за таким же куском, как у тебя. Если ты смеешься, я еще не знаю, что ты там читаешь или что услышала смешного, а уже улыбаюсь заранее. - Помолчал и добавил, но уж как-то слишком серьезно, - а если ты заплачешь, и подумать не могу, что со мной будет". И Алена глянула на него удивленно.
Она хотела было сказать, что вот плакать-то ей ну уж никак не хочется, не получится у нее сейчас заплакать, даже на спор, как бы она ни старалась, но подняла глаза на Егора и промолчала: Егор опять был где-то... Обидеться ей, что ли, что Егор не с ней?.. или тревожиться? Слаще было б обидеться. Но не затем же он пришел в институт, чтобы показать ей свое равнодушие. Значит...?
Неясная тревога, тоскливое предчувствие еще невидимой, но уже неминуемой беды, как отравленный воздух, проникла в Алену, и ей вдруг стало так тошно, так нехорошо... Но тут же она решила, что никакой беды быть не может, потому что если у Егора неприятность, тем лучше, ну, не в том конечно смысле, что хорошо, что ему плохо, хорошо-то как раз, когда у него все хорошо, а в том, что чем крупнее у него неприятность, тем нужнее ему Алена. Она не знала, какую неприятность представить себе: болезнь? опасная? заразная? или он что-то натворил? Ну. Егор - натворил - невероятно, но все равно, пусть. Что еще? Неважно. В любом случае она будет - нужно - ждать, сколько нужно, нужно - поедет вместе с ним. Куда? Неважно. Какая разница? Куда ему нужно, туда она с ним и поедет. Она везде будет рядом с ним. И ему уже не может быть так плохо, как могло бы быть, потому что теперь у него есть она.
Она уже собиралась все это сказать Егору, но глянула - он смотрит ей в глаза, чуть прикусив губу, и Алена поняла: он и без слов все знает, все слова, что она ищет. Но если знает - пусть ответит!
Егор вздохнул вместо ответа, взял за локоть, сказал: "Пойдем".
На улице шел снег. Огромные пушистые хлопья падали и падали на землю, приглушая лишние звуки, и все вокруг было бело - чисто и красиво.
- Ой, снег!- воскликнула Алена, сняла варежку, подставила снегу ладонь, и колкие пушинки падали и таяли, падали и таяли... Автобусы осторожно ползли по заснеженному проспекту, люди шли не так скоро, как обычно, и поскрипывали сапожки. За те часы, что Алена провела в институте, улица преобразилась. Не было ни грязноватой мостовой, ни покрытых толстым слоем сажи залежалых сугробов - город утопал в пушистом искристом снеге.
- Как в сказке,- засмеялась Алена и подставила лицо падающим хлопьям.
- Да, снег... - сказал Егор задумчиво. - Я никогда не любил зиму: холодно, ветрено. Я любил лето, жаркое, солнечное, когда Амур полноводен... И не надо напяливать на себя ворох тряпья... Как хорошо, когда падает снег...
- Как в сказке, правда?- вновь спросила Алена.
- Аленка, - сказал Егор глухо и лица к ней не повернул. - Алена... - он чуть помолчал и вдруг заговорил так быстро, так непривычно быстро, что Алена едва успевала понимать, что он говорит. - Алена, я бы на тебе женился. Я бы сразу на тебе женился, хоть в первый день, как увидел. Если ты, конечно... Я когда о любимой мечтал, точно такую, как ты, и представлял. Поразительно, как мать меня знает. Вот не думал. И где она откопала тебя, такую?... Понимаешь, она надеялась: любовь меня остановит. Я бы в первый вечер, как ты вошла в комнату, забрал бы тебя к себе и не отдал бы никому и никогда. - Егор замолчал и шел, глядя вперед, в снежную даль. Алена хотела сказать Егору, что никаких преград между ними нет и быть не может, потому что, если она ему нужна, все остальное никакого значения не имеет, просто не может иметь никакого значения, и никто, ну, абсолютно никто им помешать не может, и ничто не может испугать и остановить ее, и она пойдет за ним - куда? ну, куда-нибудь, куда надо, туда и пойдет, какая ей разница, где жить, лишь бы только он был с ней рядом, и никакая это не жертва, не надо, пожалуйста, подобных фраз, какая жертва? Жертва - это когда надо отдать то, что отдать жалко, что жалко терять, а тут никакая не жертва, тут наслаждение, потому что она ничего в жизни больше и не хочет, лишь быть ему нужной. Чтобы оттого, что она есть, все неприятности в его жизни уже были бы как бы и не неприятности, а так... мелочи.
Она чувствовала: сказать надо коротко, ясно и убедительно, потому что, если он начнет возражать на ее первые слова, других слов он уже не услышит, не ее он будет слушать, а искать слова для своих доводов, а это она должна убедить его, потому что права она.
Алена быстро шагнула вперед, на пол шага опередив Егора, повернулась к нему и, закинув голову, смотрела на него глазами, полными слез, и мохнатые снежинки, похожие на увядающие лепестки хризантемы, падали и падали на лицо Алены, но она не замечала их, она старалась прогнать внезапные слезы, чтобы они, когда она заговорит, не брызнули у нее из глаз и не помешали Егору услышать ее.
- Леночка,- сказал Егор, и Алена не узнала его голос, он был похож на стон Ульяны Егоровны. - Да тебе ли просить? Я бы тебя умолял.
Прохожие шли мимо, обходили, натыкались, улыбались, сердились, бурчали, мол, могли б и в сторону отойти.
Они никого не видели, ничего не слышали.
- Я в тот вечер из комнаты не вышел... Я знаю, ты ждала. Обиделась. Я уже боялся не сдержаться. Не хочу я, чтоб ты меня потом, когда-нибудь, проклинала. У тебя ведь не было никого?
Алена смотрела, не понимая. Потом поняла, нет, конечно, нет, не было, нет, и быть не может, он, только он, единственный, она его ждала...
- Я так и думал...
Снег падал...
- Не поймешь ты меня,- вновь заговорил Егор странным каким-то, раненым голосом и, не дав ей возразить, повторил,- нельзя тебе такое понять. Не можешь ты, и слава Богу, что ты такого понять не можешь, и я ничего тебе и не хотел говорить... Я и сейчас не знаю, что тебе сказать и как. Знаю только, что должен как-то объяснить. И сам. Что бы ты ничего себе не придумывала, мол, не люблю и все такое.- Он вновь замолчал. Ну, как он может рассказать ей, этой девочке, про Афган? Даже тем, кто что-то там "слышал", не расскажешь, потому что все, что они слышали - вранье. Да и сам начинаешь говорить и чувствуешь: врешь, ну, ни слова лжи не говоришь и душой не кривишь, а все равно говоришь про что-то совсем другое. Как рассказать, что такое жизнь тому, кто еще не родился? Как рассказать живым, что такое смерть? Обычная, будничная... Как, какими словами он скажет девочке о ребятах, что сейчас курят и травят анекдоты, а через три минуты свисают с деревьев мокрой массой... Он застонал, но тут же опомнился, заговорил.- Мы были в кольце, нас обложили, как зверя. Знаешь, как старые дяди приезжают в лесничество расслабиться? Пока трапезничают, егерь им зверя готовит. Так, чтобы дяди, упаси Бог, не промахнулись и не утомились. Предопределено все: и то, что зверь будет убит, и тот куст, где ему суждено упасть, зверь - как агнец на заклание. Ну, так и нас...
Он вновь замолчал. Качалась земля, и снега не было. Желтый небосвод шел на него, сорвавшись с тех самых опор, на который держался когда-то целые века. И падал, падал, падал - всей тяжестью, всей громадой, всей безграничностью, неизбежностью на него, ничтожного, мелкого, обреченного.
- Мать всегда была не то что верующая, а... а может и верующая. Не так, как в твоих книжках: молитвы перед едой не читала, поклоны на ночь не била, но на рождество в церковь ходила. На пасху яйца светила. Свечку ставила. И меня все норовила затащить в церковь. Я брыкался. Увидит кто, потом в школе сраму не оберешься. Постарше стал - уже не затащишь, да она и не настаивала. А тогда... Когда в армию забирали - я сам, что в Афган попаду, только через полгода узнал, а она - как чувствовала. А может, просто боялась, и так, на всякий случай. И умолила меня в церковь сходить. Я бы не пошел. Но плохо с ней было. Я ночью за неотложкой бегал. Ну, утром подумал, не дай Бог, умрет, как только я уеду, пошел, не стал ее без нужды расстраивать. Даже не знаю, что она там, в церкви делала. Хотя, что там делать? Свечку ставила да шептала, просила о своем... Но я только по сторонам смотрел, нет ли знакомых, а она мне ладанку на шею повесила. Ну, с шеи я ладанку, конечно, снял. Но не выбросил, все-таки, мать просила. Или еще почему, не знаю, не хочу врать, но не выбросил, в карман засунул, потом переложил в гимнастерку, и так она у меня в кармане и терлась, я о ней забыл начисто. А в то утро сигареты доставал, смотрю, что за шнур? А в кармане прореха, в нее ладанка провалилась, да шнур за что-то зацепился. Я ее достал и, чтобы не потерять, на шею повесил, тогда уже жаль было выбрасывать, но не потому что ладанка, а так, все-таки мама дала и дома. Думал, после боя запрячу. Или карман зашью. Ну и тут... - Егор вновь замолчал. Так много слов, за всю жизнь, кажется, не сказал больше, а так ничего и не объяснил. А что тут объяснишь? Он отчетливо видел тот миг, когда достал ладанку, вернее выудил ее, удивленный находкой, из прорехи, и бездумно, словно чужой рукой и чужой волей надел на шею. И... - вновь жжет глаза ядовитый песок, и тело тяжелеет от робы и жары, и болят перепонки от гула, и мерзкий страх корежит душу.
Он опомнился, увидев полные ужаса глаза Алены, и вновь заговорил, стараясь тщательно подбирать слова:
- В общем, когда душманы нас заложили своему аллаху, я поклялся - не знаю: как? почему? откуда та мысль могла мне в голову прийти - не представляю, сроду я ни о чем подобном не думал, может потому, что ладанка перед тем в руках была - не знаю, но только поклялся: если останусь жив, уйду в монастырь, буду Богу служить. И тут: все затихло, душманы ушли, спугнуло их или что, не знаю, но не подошли, не проверили, не остался ли кто живым, не забрали ни оружие, ни документы... Ушли. И тишина...- Господи, какая дикая была тишина. - И из всей роты - я один.
Он замолчал, снова уйдя в свои видения, в то ущелье, где лежали и его кореши и те, кому он накануне обещал рога переломать, а теперь, казалось, часть себя бы отдал, лишь бы...
Алена молчала. Неведомая жизнь, о которой иногда говорили, но как-то... как о чем-то далеком, как о прошлой войне, впрочем, о прошлой войне говорили и чаще, и громче, но и об этой она слышала изредка, как о чем-то совершенно чуждом, далеком, о том, что не имеет к ней никакого отношения и никакого отношения к ней иметь не может, и не задумывалась о ней. Вернее, подумает, конечно, ах, война, это так страшно и так плохо, и тут же в голове мысли о чем-то совершенно ином... Та жизнь, что называлась Афганом, была нереальной, как былина, которую, хоть наизусть выучи, хоть в современном переводе, хоть на старославянском, хоть на древнерусском, да только сказка она и есть сказка, не страшнее сказки о синей бороде.
Падает снег... и жизнь прекрасна... А та грязь, тот ужас, о чем говорит Егор, то все где-то... Далеко, в другой жизни. Как же может то, чуждое, нереальное, подойти к ней вот так, вплотную, и взять Егора за руку и повести за собой?
И Егор идет за той жизнью, и уходит, не взяв Алену с собой. Он еще здесь, он еще рядом, до него можно дотронуться, но он уже за невидимой стеной. Но почему? зачем? Ведь он - есть, ведь он остался жив, значит, он остался, чтобы жить. А он - из одного небытия в другое? А как же - она?
- Но что - там?- говорила Алена быстро,- зачем? Зачем слова?... молитвы? Ведь нужны дела. Нужны поступки. Поступки... какими поступками можно смыть кровь с себя, с ребят, что ушли, не успев покаяться. Может, его и оставили, чтобы он отмолил их всех, и жалостливых, и садистов, и справедливых, и подлецов - всех их предали поровну.
- Ты посмотри,- торопилась Алена. - Ты же знаешь. Ведь ты не один. Вон их сколько вокруг, афганцев. Они работают. И даже депутаты... Они ведь пользу принесут стране.
- Нет, не понимаю я его, как он может рваться к власти, ведь он - убийца.
О ком ты?! - едва ни изумилась Алена, да тут же сама и отмахнулась от своего вопроса. Да ей-то что за дело до того, другого.
- Ведь так несправедливо. Ведь вы не хотели. Вы же выполняли долг. Если солдаты не будут выполнять приказ, разве так может быть в армии? Ведь тогда-то они и будут преступниками. Изменниками. Ведь это же не ваша вина. Разве вы хотели убивать? Мысли путались в голове у Алены. Казалось, так просто убедить Егора, удержать его, так очевидно, что он неправ. Надо только найти нужные слова. Надо только, чтобы он услышал ее. Ведь Байрон - в Греции, Лермонтов - на Кавказе. И Толстой. И все дрались на дуэлях. И были потом покойны и счастливы.
- Если убиваешь с наслаждением - убийца, а если без удовольствия - то кто?- со злой иронией спросил Егор и вновь опомнился, споткнувшись о полный испуга взгляд Алены. Кому он все это говорит? Разве она понимает, какой смысл имеет слово: убийство? Для нее это слово иностранное, по буквам читает, а смысла не знает.
Егор глянул на часы: пора.
- Алена, я должен. Я поклялся. Я должен и за себя. И за ребят. Я даже, может быть, за ребят больше, чем за себя. Ведь они уже сами не могут ничего. Я даже не знаю, верую ли я. Но я поклялся. Пойми меня. Кроме меня - некому.
Он здесь, она трогает его руками - и не может его удержать. Они могли никогда не встретиться - они встретились. Его могли убить - он жив. Он мог быть смертельно ранен, болен - он здоров. И он уходит. Исчезает.
Невольно кулачки ее отчаянно заколотили по его груди. Егор взял ее руки в свои, бережно и властно.
- Алена, ты сейчас домой не ходи, погуляй. Там мать рыдает. Ей бы хотелось, чтобы я по праздникам в церковь заходил, свечки ставил по товарищам, а так... Она меня вновь хоронит. Ты поживи с ней. Она к тебе привязалась, ты для нее все равно уже, как частичка меня. Пусть поплачет с тобой. И мне спокойней будет. Мало ли что. У нее сердце больное.
Адена потянулась к нему: "Егорушка!"
- Ну, пожалей меня. Если еще ты рыдать начнешь... Дай мне помнить тебя веселую. У тебя жизнь будет длинная. Я - твоя юность. Будет у тебя и зрелость. А станет грустно, вспомни: я молюсь за тебя, значит, ты должна жить счастливо.
Алена вскрикнула. Егор чуть оттолкнул ее от себя, развернулся и быстро пошел вниз, к бульвару.
Алена прислонилась к решетке парка. Ноги ослабли, и она медленно сползла на снег.
- Девочка, да что же с тобой стряслось?- поднимая ее, спросила женщина, и Алена машинально удивилась: Савицкая? Лицо словно незнакомое, и голос незнакомый.
Алена послушно поднялась с земли, вяло махнула рукой вместо ответа и пошла прочь - прочь от дома, от института, от Амура - прочь, прочь, прочь.
Она вышла на тихую улицу, где не ходила никогда: здесь не было ни театров, ни музеев, ни крупных магазинов - обшарпанные пятиэтажки, тусклые и жалкие, как ее жизнь без Егора.
Алена прошла вдоль зеленого забора, мельком глянула в раскрытые ворота и увидала церковь. Она остановилась. Ну, конечно, в городе должна была быть церковь, но Алена не только никогда не думала о ней, но никогда и не видала ее, даже издали. И то, что вот так, вдруг и именно сейчас... Зайти? И что? Помолиться? Но как? кому? Она не умела. Нет, здесь ей не помогут. Алена пошла дальше, мимо церкви. В ее жизни не было религии. Ее прадед - политический ссыльный, он боролся с царизмом. Ее дед воевал на Сахалине в гражданскую с беляками, а ее отец, почти мальчишкой, освобождал Сахалин от японцев, и День победы был главным праздником в их семье. И фамилия ее была известна всему Сахалину. И с рождения Алена знала, что должна беречь свою фамилию и гордиться ею. И она гордилась и своей фамилией, и своими родными, и историей своей семьи. И у ее отца, и у ее деда и, наверное, у ее прадеда, которого она не знала, была своя, особая нерелигиозная вера, и Алена росла в их вере.
Да. Конечно, она часто слышала в доме: Бог с ним. Но и шут с ним она слышала тоже. И ни разу не задумалась: что такое Бог? А что такое шут? Идиома. О Боге она услышала впервые в пятом классе, на уроке истории, когда учитель стал объяснять, что Бога нет, его придумали люди, чтобы объяснить себе необъяснимые явления природы. О том, что Бога нет, в школе говорили так много и так часто, что в десятом классе Алена вдруг подумала: "А если он и, правда, есть?" Но потом посмотрела в небо, где летали космические корабли и где ни один космонавт не встретил седенького старичка, скучающего на облачке, и вновь забыла думать о Боге. Был еще Бог в книгах. Но тот Бог в ее мыслях был так тесно связан с невежеством и инквизицией, что и вспоминать-то о нем лишний раз не хотелось. Потом был еще один Бог, красивый, как богатырь из легенды, как подвенечное платье, как первый бал - Бог из сказки, о нем вспоминали красивые влюбленные девушки. Но сказки нет.
Алена остановилась. О чем она думает? Ведь она больше не увидит Егора. Ведь, наверное, он уже на вокзале. Или в аэропорту? Она даже не знает, куда он едет. Далеко? В какую сторону? Но почему - в монастырь? Но ведь есть священники, живут в городах, ездят на "Волгах". Женаты. Есть - кто там еще у Некрасова? Попы, дьяки, кто-то еще? Ну, почему непременно монах? Егор - монах? Черное, до пола одеяние. Капюшон, четки, а под капюшоном - граф Монте-Кристо? Или соблазнитель из Декамерона? Но Егор? Алена застонала и вновь едва не села в снег.
Но если Егор будет не монахом, а священником, он сможет жениться,- спасительно мелькнуло в голове. И тогда? Алене стало так неуютно, словно из прекрасной царевны она превратилась в мерзкую лягушку, и, возможно, навсегда. Платье мышиного цвета, и длинное, до земли. Пироги жирные... кажется, это все у Гоголя. И никаких театров. И никакой музыки. Нет, музыка будет. Но не в светлом наполненном воздухом зале среди нарядов и духов. В маленькой душной... комнате? Она даже названия не знает. Та жизнь была чуждая, серая, страшная. Но - ведь ты же сама говорила: хоть пешком, хоть в сторожку! Да, но сторожка - лес, воздух, солнце... а тут? склеп. Но в сторожке Егора не будет, а вот в склепе... И если ради него ты готова на все? Если тебе чем хуже, тем лучше? Или твои слова - ложь? Красивый фантик?
"Нас предали всех поровну"- услышала слова Егора.
Нет, она не предаст. Да, она ничего не понимает про этот Афган, она даже толком не знает, где он, знает, где-то за Ташкентом, но она узнает. Она разберется. Она поймет. И веру его она разделит.
Алена пошла обратно, к церкви. Она поговорит со священником. О чем? О том, что есть, о том и поговорит. Скажет, вот так мол, и что же ей делать? Ведь всегда говорят: безвыходных ситуаций не бывает. Пока человек жив - выход есть.
Алена подошла к воротам церкви. Во дворе, у крыльца стояли пожилые женщины в черном, чего-то ждали. Говорить со священником Алена хотела только наедине. Но ведь когда-нибудь женщину уйдут. Алена отошла от ворот и стала ждать...
Скрежет, скрип, крик - почти одним звуком, резким и громким, прозвучало сзади. Алена вздрогнула, очнулась от своих мыслей, обернулась.
Останавливались машины, с разных сторон к краю тротуара подходили люди. Лавируя между машинами, подъехала "скорая".
На мостовой, шагах в пяти от Алены, недалеко от кромки тротуара лежала маленькая девочка в белой шубке, и две куцые косички задиристо и весело торчали в стороны. Большим носовым платком было покрыто личико девочки. Две женщины, молодая и средних лет, на корточках сидели по обе стороны от девочки и, не отрываясь, смотрели на платок. Та, что помоложе, в некрасиво съехавшей на бок шапке с растрепанными рыжеватыми волосами, сидела на корточках, стоя не на всей стопе, а на носках. Как же она так долго стоит на носках? Все стоит и стоит и не шевелится? - отрешенно подумала Алена.
Маленькая девочка лежала на грязной мостовой у входа в храм.
...А снег уже не шел, и небо над городом вновь было безоблачное, голубое и холодное.